Литературное целительство в национальном масштабе.

(О романе Гузель Яхиной «Эшелон на Самарканд», АСТ, РЕШ, 2021)

В своем третьем романе — «Эшелон на Самарканд» — Гузель Яхина вновь обращается к первым десятилетиям советской власти. Как и в предыдущих текстах, «Зулейха открывает глаза» (о раскулачивании и об эмансипации женщины) и «Дети мои» (о республике немцев Поволжья и человеке, избегающим действительности), здесь есть увлекательно рассказанная история, опора на реальные факты и активное использование сценарных приемов, но в целом роман производит впечатление более цельного и мастерски написанного. 

Осенью 1923 года по распоряжению Дзержинского формируют эшелоны, в которых беспризорных детей перевозят из голодающего Поволжья в Туркестан. Санитарный поезд — «гирлянда» — состав из разномастных вагонов, в котором 500 «голдетей» (голодающих детей), собранных по детским домам и приемникам Казани, и им предстоит путь в четыре тысячи верст до Самарканда. Эшелон пройдет по лесам, казахским степям, через пустыню к морю и, наконец, к далеким горам. Жанр травелога обеспечит этому историческому сюжету обилие приключений, а характеры и взаимодействие главных героев позволяют назвать «Эшелон на Самарканд» высокой мелодрамой. Яхина умело выстраивает арки персонажей и создает яркие визуальные образы: «Я не скрываю, что в своих романах пользуюсь инструментарием кино», — говорит она на презентации о своем методе. Для всех ее романов характерен быстро развивающийся, активный сюжет, и можно сказать, что «Эшелон на Самарканд» наиболее динамичен: «Мне ближе раскрыть мысль через действие, поэтому я и говорю об историях, охотно называю себя автором историй, больше даже, чем писателем». А основная мысль в романе, кстати, о человечности: «Для меня это роман о человечности как главном условии выживания любого общества».

Главными героями в «Эшелоне на Самарканд» оказываются не дети, а взрослые: начальник эшелона Деев и детский комиссар Белая. Показаны они, с одной стороны, как простые, обычные люди, но в то же время и как личности выдающиеся, неординарные. 

«Деев был простой человек и любил простые вещи. Деев любил жизнь и не любил смерть. Но так уж вышло, что все отпущенные ему годы он барахтался в этой смерти, как муха в молоке, не умея выбраться; и все товарищи его барахтались и вся молодая Советская страна». По ходу развития сюжета про Деева станет известно, что он участвовал в Гражданской войне и принимал участие в работе продотрядов, и ему довелось убивать (в том числе детей), но на страницах романа он изображен преимущественно как герой, совершающий подвиги. Кто такой Деев — спаситель детей или убийца их родителей? Мы видим, как «простой человек» Деев берет на себя ответственность за эшелон: за 500 детей, за социальных сестер, за их жизнь, здоровье и (самое главное) пропитание на время движения поезда. («От него они зависели, его волей оставались целы и сыты».) Помимо него в составе еще только двое мужчин — поваренок-подросток Мемеля и пожилой фельдшер Буг. Довести эшелон до Самарканда — для Деева не столько вопрос чести и долга, сколько выполнение своей внутренней задачи — искупления совершенных ранее жестокостей. («Я тоже убивал, и в Гражданскую, и не только. Но детей — не убивают. Это против жизни. … Может, мы для того и должны их спасти, вместо тех, кого убили….») Мотив искупления сближает Деева с главным героем романа Евгения Водолазкина «Лавр». 

Глубоко пожилой фельдшер Буг — мудрый по возрасту и наиболее положительный из персонажей — часто берет на себя функцию героя-резонера. Он видит внутренние противоречия «простого человека» Деева и понимает, что тот «искалечен» войной и насилием и что хотя в нем «доброты  — на троих. Но и ненависти в тебе, внучек,… на десятерых … под любовью — ярость, под юностью — старость». Буг проницателен и разгадывает, что за самоотверженностью Деева «не долг, не идея, не человеколюбие, а большое отчаяние и большая боль». «Ты в этом эшелоне спасаешь не детей, а самого себя. Детей просто заодно. Одной рукой спасаешь, второй убиваешь». Деев доходит до самоотречения, аскез — перестает не только есть, но и спать. Он знает поименно всех детей, эти имена-клички — своеобразная молитва Деева. «Деев стал хищником: хватал все, что могло накормить, согреть или порадовать детей, и тащил в «гирлянду». Когда уже нет ни еды, чтобы кормить людей в эшелоне, ни рельсов, чтобы ехать дальше, он как будто продолжает двигать эшелон силой своего намерения, продавливать ситуацию своей аскезой и отрешенностью, уже не надеясь ни на что. 

Если с образом Деева связан мотив искупления, то для комиссара Белой главное — служение. Точнее, служение детям. «…ее служение было чистым и пылким, не допускающим и мысли об отдыхе или телесном комфорте». Она рано осознает свое призвание: «Революции Белая не заметила: в тот год она, выпускница приюта для девочек Зачатьевского монастыря в Москве, достигла взрослости и, чувствуя в себе душевную тягу к воспитанию детей, осталась в приюте трудницей».  Вскоре она начинает работать в московском приемнике для беспризорных детей: «Вот оно было, пространство любви! Дети, покрытые вшами и паршой, с окосевшими от анаши глазами, беззубые, кашляющие и смердящие, попадали в приемный покой — в крепкие руки Белой, — чтобы выйти измененными: очищенными. Она мылила жесткие от грязи головы остервенело, со страстью». Яхина рисует Белую как женщину энергичную и строгую, даже суровую; волевую и независимую. Комиссар старше Деева и выше его ростом. И ей чужды любые личные симпатии и привязанности. «Самым сильным душевным своим качеством считала умение перелистывать страницы — способность переходить от одного жизненного этапа к другому, не испытывая сомнений и боли». 

Конфликт характеров и ежедневное сотрудничество Белой и Деева — внутренняя пружина романа. Вот один из «рабочих моментов» — спор Деева с Белой и Бугом из-за найденного прямо на путях беспризорника (Загрейки):

  • Буг: Этот — настоящий бродяга. … Весь эшелон мне тифом заразит. Или скарлатиной. Или дифтеритом. Или еще чем похуже.
  • Деев: ….пока я — единолично, как начальник эшелона, — решаю оставить этого ребенка.
  • Белая: Когда пятьсот детей из-за одного заразятся и не доедут, ответственность на себя также единолично возьмете?
  • Возьму, — отвернулся Деев к окну. 

И все-таки самый главный герой в романе — голод. Глава «Один» написана от первого лица, от лица мальчика-аутиста Загрейки: «Умею съесть дохлую ворону. Умею — гнилую рыбу. Умею — змею, шершня, пчелиные соты. Мездру, мох, волосы тоже, ящеричный хвост. Кости, свежее сено, сухую солому. Все умею. Умелый.

Я умею быть. Я не сгину». Отношения Деева и Загрейки — сильные и наиболее трагичные страницы романа. По словам Яхиной, оба этих образа задуманы как символы советской власти. Деев в восприятии Загрейки: «Большой у меня брат, еле в поезде помещается.  … Не сердится — ярится и лютует. Не грустит — воет», «Он меня на руки берет и качает, как сосунка. … Залезает на вагонную крышу, садится и руки протягивает. Я ложусь на эти руки — замереть и слушать ночную тишин». Рядом с голодом — образ смерти: «Смерть подсела в эшелон уже давно, зайцем». Деев с ней буквально состязается, в какой-то момент начинает искать ее по всему эшелону, доходя до нервного срыва. 

Отмеченная критиками нежность романов Яхиной во многом, на мой взгляд, обусловлена, поэтичностью, присущей главным героям ее предыдущих текстов — и Зулейхе и сказочнику Якобу Баху. В «Эшелоне» поэтическая, нежная линия связана с образом героини второго плана — социальной сестрой Фатимой. Это интеллигентная, европейски образованная женщина, потерявшая сына, от которой исходит милосердие, чистота, забота — «Тобою чище делаешься» (Деев). Каждый вечер Фатима поет колыбельную: 

         А я буду помнить — за двоих,

        Я буду плакать — за семерых, 

        Я буду ждать — за всех матерей мира.

        Спи, мой сын, эту последнюю нашу ночь,

        Спи — и просыпайся мужчиной.

«Эта песня отменяла все. И то, что пять сотен детей были покинуты матерями: выброшены в снег, оставлены на ступенях приемников, позабыты на вокзалах. И то, что впереди эшелон ждали Голодная степь и пустыня». 

Несмотря на то, что у каждого из 500 детей есть свое прозвище и в эшелоне дети разных национальностей, «голдети» создают впечатление образа собирательного. Например, у них есть свой особый язык: «Не располагая имуществом и даже одежкой-обувью, не имея родителей и дома, а зачастую и детских воспоминаний, дети владели единственно — языком. Он был их богатством, их родиной и памятью. Они его творили. Складывали в него все, что находили по пути. В редких словечках сохраняли воспоминания о встречах с пришлыми из других краев. Не пускали на его территорию взрослых». Яхина показывает, что детский язык эшелона — специфическая разговорная речь, пространство языковой игры, чуть ли не единственно доступное для них в пути средство самовыражения. Отсюда смешной фольклор вроде: «Я тебе сворочу рыло и скажу, что так и было». Но она не только показывает, но и объясняет, как рифма и ритм работают для детского сознания: «Четкий ритм усиливал простой смысл высказываний: зарифмованные слова становились уже заклинанием, обретали магические свойства. А те, кто умел рифмовать, — особый авторитет». И наряду с колыбельными, что каждый вечер поет Фатима, звуковое и ритмическое пространство эшелона дополняется звучанием лермонтовской лирики — одна из социальных сестер, бывшая библиотекарша, регулярно читает вслух книгу: «Дети рифмовали мир, укладывая в ритмические строки, словно этим хотели его подчинить. И потому затея с чтением Лермонтова в вечерние часы неожиданно обернулась удачей…. выяснилось, что сюжеты не первостепенны — дети слушали не истории, а музыку поэзии,… не стремились угнаться за фабулой, а ловили наслаждение в ритме и рифмах». 

«Эшелон на Самарканд» еще больше, чем «Дети мои» пронизан сказочными приемами и мотивами. То, что эшелон — Ноев ковчег, — очевидно; в нем есть даже куры. Деев, как сказочный Иван, преодолевает препятствия, добывает необходимое; как в сказке, он вынужден обращаться за помощью к разным людям (сказочник типаж помощника). В результате Деев неизбежно оказывается в амплуа героя-победителя, «супермена», и именно таким его начинают воспринимать дети. А события реальные, базирующиеся на архивных материалах, приобретают сказочный антураж. 

Опора на документальность в случае с этим романом, по словам автора, подразумевала тщательный отбор фактов. При отборе материала во главу угла ставился критерий этический. Как призналась Яхина на одной из презентаций, перед ней стоял вопрос «Какую меру страшного можно показать?». Она решила не показывать запредельные ужасы вроде детской проституции. Назвать страшное, но не описывать его в болезненных подробностях. Текст не должен ужасать. «Эшелон на Самарканд» — попытка достоверно рассказать про голодное время так, чтобы преодолеть его боль и сделать приемлемым в исторической памяти.

Да, своими романами, рассказыванием своих историй Яхина создает именно приемлемые для национального сознания версии тяжелых событий голода в Поволжье, раскулачивания и переселения в Сибирь, разорения поволжских немцев. Кто станет изучать архивные документы и диссертации, посвященные конкретным историческим эпизодам? Лишь единицы. А романы Гузель Яхиной уже прочли тысячи. Она проделала большую архивную работу (см комментарии к роману), отобрала факты (пусть страшные, но все-таки не шокирующие) и предложила приемлемую, целительную, одновременно реалистичную и сказочную версию событий, новый вариант мифа, который, возможно, и будет принят в массовом сознании. 

На новый роман Яхиной уже появился целый ряд рецензий и отзывов; в одной из них (Николай Эппле на Горьком) очень точно сказано о главном — о психотерапевтической функции ее романов. Своим текстами Гузель Яхина стремится исцелить травмы российской истории в народной памяти. Вспомнить страшное (не замалчивать), назвать его и постараться переосмыслить, предлагая пусть трагичный, но в целом жизнеутверждающий сценарий, в котором действуют герои, в котором есть доброта, любовь и самоотверженность. Страшное, осмысленное с помощью сказочных сюжетов, становится мифологизированным и более приемлемым вариантом русской истории. Психотерапия в масштабе страны. Композиционно «Эшелон на Самарканд» устроен таким образом, что страшное (голод, болезни, смерти) присутствует фоном, а на первый план как раз выступают героические поступки главных героев, сострадание и гуманизм. В итоге практически все встреченные (и чекисты, и басмачи, и казачья банда) помогают детскому эшелону, и таким образом нивелируется социальная вражда.

В своей рецензии критик Ольга Бугославская называет «Эшелон на Самарканд» («опробовав» его на пятнадцатилетнем сыне) романом для подростков. Почему бы и нет? Простота изложения и увлекательность фабулы, перекличка со сказками и былинами, герой-супермен, идеализация, приключения и достоверность исторического момента. Тем более, что Яхина не отрицает просветительский аспект своих романов: кто-то, возможно, впервые узнает из них о голоде в Поволжье, о раскулачивании крестьян и о республике поволжских немцев. Ограничения 18+ у них нет. А есть, например, мечта о чистой доброте. Разговор Деева с фельдшером Бугом: «А ведь и правда, хорошо было бы встретить чистую доброту! Круглую со всех сторон и не испакощенную грехами предыдущей жизни. Пусть бы нашелся такой человек, хотя бы один на земле, кто никогда не сотворил бы ни единого злого поступка. И шел бы этот человек по миру, творя только добрые дела, а остальные бы глядели на него и грелись о его добродетель. Но нет таких людей. И доброты этой чистой нет. А мечта о ней — есть. С ней и живем».

Уникальное, парадоксальное сочетание реального и сказочного и создает основу для мифа. (Здесь хочу оговориться, что считаю очевидным, что мы все существуем в мифологизированном социальном пространстве, и наш выбор лишь в том, какие мифы считать для себя приемлемыми и здоровыми, а какие — ложными.) Позволю себе напомнить о многовековом существовании литературы в устных жанрах легенд и былин, героического эпоса. Главные герои всех трех романов Яхиной по своей сути близки именно к героям эпическим — своими яркими, особенными характерами и необычными обстоятельствами, в которых они оказываются; в них есть героическое, именно поэтому они и герои, претендующие на то, чтобы надолго остаться в народной памяти. Недаром Гузель Яхина регулярно подчеркивает, что она именно «рассказывает истории». Ее функция, роль сказительницы (всероссийского масштаба) гораздо более очевидна, нежели роль писательская. На глубинном (в том числе нравственном, идейном) уровне тексты Гузель Яхиной близки не столько традиции европейского романа, сколько фольклору, эпосу, и это не может не чувствовать массовый читатель. И «Эшелон на Самарканд» — не просто притча; Яхина превращает свои истории в мифы. Миф о благородных поступках, о сострадании и человечности, позволяющих выживать.

Я прочла «Эшелон на Самарканд» еще весной, но написать собралась только сейчас, после прочтения романа Виктора Ремизова «Вечная мерзлота» — слишком очевидны различные авторские подходы в работе с русской исторической травмой в масштабе страны. В отличие от целительного подхода Яхиной, Ремизов предлагает «бередить рану», обнажает боль, страх, ложь и лицемерие изображенного им момента истории (1949-1953, послевоенные сталинские лагеря), доводит читателя до слез в надежде, что общество «вспомнит» и не захочет наступать на те же грабли. Но социум и так последние полтора года существует в условиях настоящей болезни; страха, боли и смертей хватает с избытком и в настоящем. И чтение тяжелое, серьезное воспринимается сейчас многими с трудом, рука порой непроизвольно тянется к литературе приключенческой, как к спасительному снотворному (и вот этот приключенческий элемент в «Эшелоне», кстати, есть). Так что, не сомневаюсь, что новый роман Яхиной будет прочитан массово. А вот по поводу новой книги Ремизова большие сомнения. (Впрочем, если роману повезет с Большой книгой и с экранизацией, то шансы, наверное, есть.)

Мне довелось в этом году побывать на нескольких презентациях романа «Эшелон на Самарканд», точнее, на пяти. И не лень слушать одно и то же по нескольку раз? — может возникнуть у вас закономерный вопрос. Во-первых, Яхина мало повторяется; проговорив ключевые моменты про роман, она быстро переходит к ответам на вопросы и таким образом дальнейший разговор может пойти по разным направлениям: об экранизации, о документальных источниках… Во-вторых, Гузель Яхина интересна мне именно как феномен современной русской прозы — на таком уровне и в таком масштабе с национальным сознанием в нашей литературе работают единицы (и совершенно по-разному работают) — Прилепин, Водолазкин, Улицкая…  И в-третьих, случай Гузель Яхиной для меня наглядный пример того, как не стоит судить о творчестве в целом по одному лишь тексту — при первом прочтении «Зулейха» была мной воспринята как вещь добротная, но вполне заурядная. И лишь оказавшись на презентации романа «Дети мои» (на том нонфикшне, который последний раз проходил в ЦДХ) и увидев, как Яхина взаимодействует с аудиторией, какой получает ответ и резонанс, стала понимать ее сострадательный энергетический посыл и психотерапевтические цели рассказанных ею историй. 

И еще несколько моментов про роман «Эшелон на Самарканд». В оформлении обложки использован фрагмент картины Александры Платуновой «Беспризорники» (1926), то есть на книге портреты реальных беспризорников 20-х годов. Структурно роман состоит из семи глав с математически/числительными названиями: «Пять сотен» — «Вдвоем» — «Чертова дюжина» — «Один» — «Вычитание и сложение» — «И снова пять сотен» — «Трое». Посвящен роман отцу автора — «Моему папе — Шамилю Загреевичу Яхину». Загрей — имя деда Гузель Яхиной, который в детстве на подобном эшелоне был вывезен из Казани в Туркестан. И это имя она подарила одному из своих героев.

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.