«Замысел есть во всем» 

(о книге Евгения Чижова «Темное прошлое человека будущего», ОЛМА-ПРЕСС, 2002).

Издательство АСТ РЕШ недавно переиздало роман (довольно известный) прошлогоднего победителя премии Ясная Поляна Евгения Чижова «Перевод с подстрочника» (о том, как московский поэт отправился в некий вымышленный Коштырбастан, в Средней Азии, чтобы переводить на русский стихи президента Гулимова; история поэтичная и страшная). В Ясной Поляне Чижов победил с романом «Собиратель рая» — романом об отношениях матери и сына, о ностальгии, о времени и о возможности рая, текстом настолько стилистически безупречным, точным и нежным, что прочитав его, поняла, что буду читать все романы этого автора. А романов-то немного, всего четыре, потому как работает автор ювелирно (в частности, пишет их вручную, да, ручкой по бумаге), выстраивает, как хрустальные замки. И самый любимый у меня — «Персонаж без роли» (2005-2007) — о победе над временем, о пустоте и абсолюте, о жизни и смерти, любви и театре — на сюжетном уровне там детективные интриги и шекспировские страсти и, в частности, речь идет о постановке «Макбета».

Но сегодня, в день рождения автора, хочу поведать о его дебютном и подзабытом (а вот и не хотелось бы, чтобы забывался) романе — «Темное прошлое человека будущего» (1998). Сначала читала его в виде сценария (на сайте Чижова), но повезло и удалось раздобыть книгу издательства ОЛМА-ПРЕСС 2002 года. В книге роман обрамляют две небольшие повести («Бесконечный праздник» и «Без имени») — тексты выстроены в хронологическом порядке: 1994, 1998, 2002. И рассказ в них — именно о том времени: муть смутных 90-х автор показывает с помощью психологизма, изображая внутренние состояния, настроения героев. Примет времени предостаточно: и штурм Останкино (Чижов описал его раньше, чем Иличевский или Шаргунов), и махинации с московской недвижимостью, и братки в ресторанах, и видеозалы, в которых крутят скверные копии порнофильмов, и стремление уехать из страны, но все это идет фоном, декорациями, а на первом плане — душевное состояние героя. Начиная с первого романа, в текстах Чижова — приоритет внутренних, психоэмоциональных событий над событиями внешними.

Завязка романа — знакомство (в видеозале) молодого московского литератора Игоря Чеснокова, живущего частными уроками немецкого языка, с Андреем Некричем, машинистом театральной сцены, человеком необычным во многих отношениях. Образ этого героя и делает роман любопытным и увлекательным; можно сказать, что Некрич — это старший брат Кирилла Короля из «Собирателя рая»: оба существуют в некой мистической (этого слова нет в романе) системе жизненных координат, принципиально отличной от общепринятой. (Впрочем, с образом Короля перекликается и образ коллекционера Лепнинского.) Однако двигателем сюжета в «Темном прошлом человека будущего» становится душевная дисгармония повествователя (Игоря). Что бы он ни делал: катался в метро по Кольцевой, занимался сексом с героиней (Ириной) или писал свой роман, — цель его действий — обрести внутреннее равновесие. А его действия, не влияющие на душевное состояние, действия исключительно механические (преподавание немецкого, получение визы), в романе соответственно лишь упомянуты, но не показаны. 

Кто же такой Андрей Некрич и каковы его цели? Обладая уникальной, по сути уровня сверхспособностей, интуицией (Ирина, его жена, о нем: «у него нюх на то, что случится»), он занимается стиранием личной истории и делает это весьма успешно. С одной стороны, он стремится стать человеком толпы, неотличимым от остальных, затеряться, а с другой — действует смело и даже дерзко, не следует обычной логике, становится совершенно непредсказуемым и постепенно все менее уязвимым, пустотным («отзвук пустоты звучит на всем, что он говорит и делает»). Некрич успешен в преодолении привязанностей (к любимой женщине, к московской квартире на улице Горького, где прожил всю жизнь), он избегает и убегает («бегство было его постоянным занятием»), провоцирует погони, исчезает, растворяется в толпе. Игорь Чесноков вынужден на какое-то время стать не только другом, но и двойником Андрея Некрича (например, дублируется эпизод погони — и тот и другой бегут по одному и тому же маршруту; Ирина в Игоре постоянно видит Андрея; диалог героев в эпилоге). Некрич не то чтобы играет со смертью, нет, он стремится умереть при жизни, его  «заветная детская мечта: присутствовать на собственных похоронах». Кульминационной становится сцена боя в Останкино, а одной из развязок (их будет несколько) — момент, когда радостный Андрей заявляется к Игорю: «Некрич кинулся мне с порога на шею. «Поздравь меня! Все! Меня больше нет!». 

Профессия Некрича — машинист сцены — символична: он управляет не только театральными постановками — ему подвластна машинерия жизни. В разговоре с Игорем он формулирует свое  видение мироустройства: «Пойми наконец, что у всего на свете есть своя изнанка! … Думать, что что-то здесь может случиться само по себе, — все равно что считать, что спектакль на самом деле возникает на сцене прямо на глазах у зрителей!». Он как будто считывает информацию о замысле, предугадывает его и творчески с ним взаимодействует. «Замысел есть во всем, только немногие догадываются о нем до тех пор, пока он не пронзает жизнь, как молния!». В результате общения с Андреем Игорь начинает чувствовать то, что он назовет «болезнью Некрича» — особое, острое, пронзительное восприятие реальности, позволяющее угадывать замысел. Несколько раз (спойлер!) повествователю будет казаться, что Некрич мертв, но снова и снова он будет объявляться живым: «Он был не просто жив, а как-то лихорадочно и избыточно жив, подмывает сказать по-хамски жив». (Возможно, Игорь и начинает писать роман, чтобы отделаться от Некрича, распрощаться с ним.) Но интересно, что Чижов не просто обыгрывает здесь оппозицию «жив/мертв», но дает понять, что степень «живости» (интенсивности жизни, если угодно) может быть совершенно разной. «Мне вдруг сделалось пронзительно ясно: он не просто жив, а жив так, что по сравнению с ним я только смутно догадываюсь, что значит — быть живым!».

Тема театра и театральности, которая в романе «Персонаж без роли» разрастется до главной, здесь тоже уже очень важна. И сам Некрич (работающий в театре), и его жена Ирина неоднократно меняют модели поведения, играют разные роли, а театральное представление как будто преодолевает стены театра и выплескивается на улицы города («Что-то из оперной смуты просочилось все-таки сквозь стены театра на улицу»). Костюмы, наряды (как позднее и в «Собирателе рая») становятся значимыми, даже знаковыми деталями: белый плащ Гурия, вишневое платье Ирины, новый белый костюм Некрича; недаром его бабушка — костюмерша (ее призрак появится не однажды). 

Почти все действие романа — 5 частей — происходит в Москве, и только «потусторонний эпилог» — в Мюнхене. Мы видим московские улицы и квартиры, рестораны и забегаловки, театр (скорее всего Большой, но это не уточняется) и Останкино, станции метро с забывающимися уже названиями «Проспект Маркса», «Кировская».

Московскому метро Чижов отводит особую, метафорическую роль. «Удобно устроившись на сиденье, я стал снова ездить по Кольцевой круг за кругом, день за днем. Поначалу это помогло. Я чувствовал плечи попутчиков, стискивающие меня со всех сторон, как бы говоря мне «Держись». Каменный уют старых станций — «Курской», «Октябрьской», «Парка культуры» — был надежен и непоколебим. Апельсины я покупал теперь сам, и, когда запах наполнял заслякоченный вагон, мне начинало казаться, что вся моя жизнь была только бесконечным из года в год кружением по Кольцевой с одними и теми же повторяющимися  станциями, что ничего кроме этого в ней не было, но ничего больше и не нужно, потому что здесь и так все есть: жизнь целой страны, ее прошлое, настоящее, будущее, и моя в ней, втиснувшаяся в угол сидения и не желающая иного кроме как ехать и ехать, сжимаясь от грохота и растворяясь в апельсиновом запахе…». По приведенному фрагменту можно увидеть, насколько важны в повествовательной ткани текста  тактильные ощущения, запахи, чувственное восприятие реальности в целом (в «Темном прошлом человека будущего» вообще чувственности и эротики, прикосновений и запахов значительно больше, чем в последующих романах). Именно в метро наступает и кульминация душевной болезни героя — слуховая галлюцинация  «метропера». Метро становится уникальным пространством, где автору удается соединить движение и неподвижность: движение поезда по тоннелю и неподвижность человека в вагоне («никто из пассажиров не мог заподозрить, что я, единственный из всех, никуда не еду, а просто провожу здесь время, как у себя дома»). 

Жизнь и смерть; театральность и постановочность жизни, ее иллюзорность и недостоверность; движение, избегание, уход от стереотипов — все эти темы живут и в последующих романах Евгения Чижова. И время — самая главная и любимая его тема. Сквозь декорации смутных 90-х (сам Некрич — порождение этого зыбкого пограничного времени) проглядывают очертания вечности («Мы забрели спьяну в местную вечность и в ней застряли»); сквозь движение времени — относительность любых исторических событий (Некрич: «В театре я нахожусь в неподвижном центре истории»). Впрочем, Чижов описывает не столько события, сколько атмосферу 90-х, то дурновкусие, что носилось тогда в воздухе, ощущение разлитой в пространстве пошлости и пародии. И стремление многих  уехать прочь от этого дурновкусия, дурного запаха происходящего: «Мы вступили в эпоху дешевых подделок, точнее, не мы, а вы — меня увольте!», «я не могу смотреть, как шекспировскую драму власти превращают в бездарный водевиль! Как трагическая опера становится на глазах скверной опереткой» (Некрич). Недаром и последней каплей, заставляющей Игоря покинуть страну, становится эпизод в метро, когда пьяного Гурия  вырвет прямо ему на новые брюки (прощай запах апельсинов!). 

Неторопливый тон повествования в сочетании с торопливым, динамичным сюжетом, узнаваемая мягкость стиля, глубокая рефлексия героя, точный язык — все это есть уже в первом романе Евгения Чижова. Применительно к его романам хочется употребить подзабытое понятие художественного мира, говорить о единстве, узнаваемости художественного пространства его текстов. Текстов глубоких и умных, как будто немного наколдованных, некоторыми страницами напоминающими столь ую любимую мной прозу Гайто Газданова. Например, как вот этот отрывок про «крохотного прохожего»: «Прежде чем войти в вестибюль станции, я оглянулся назад и увидел посреди проезжей части еще одного позднего прохожего, самого последнего, крохотного под громадным  снегопадом над площадью, уже облепленного им с головы до ног. Покачиваясь, он брел в сторону от метро по возникшей за несколько минут на месте мокрого асфальта снежной целине. Похоже было, что он забыл, куда ему нужно, забыл свой привычный маршрут через центр города, свой адрес, телефон, возможно, даже свое имя, фамилию и отчество, точно это обрушившаяся на него  бутафорская метель в ночном весеннем воздухе повлекла за собой внезапную полную потерю памяти». 

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.