О книге А.А.Зализняка «Прогулки по Европе» (Нестор-История, 2018)

Некоторое время назад я писала о книге Марии Бурас «Истина существует» — первой биографии крупнейшего лингвиста современности Андрея Анатольевича Зализняка (1935-2017). И вот недавно довелось раздобыть в «Фаланстере» удивительную книжку его авторства — о заграничных поездках. История появления «Прогулок по Европе» необычна: ее первое издание вышло в единственном экземпляре в 2005 году, это был подарок друзей и близких автора к его семидесятилетию, то есть ее появление стало сюрпризом прежде всего для самого Зализняка; свои дневниковые заметки он показывал некоторым друзьям, но их публикацию, безусловно, не планировал. Издание 2018 года, тиражом 1000 экземпляров,  соответственно, второе, и появилось уже после смерти автора. 

Состоит книга из двух частей: первая — записи и фрагменты писем из парижского 1956-57 учебного года, когда автор студентом 4 курса филфака МГУ по студенческому обмену был направлен во Францию (небывалая редкость для тех времен), а вторая — о поездках в Европу (Италия, Франция, Германия, Англия, Швейцария, Швеция, Испания, Хорватия, Словения) в 1988-2003 годах, причем туристический  интерес в них на втором плане, потому их главная цель — деятельность преподавательская: чтение лекций и участие в съездах лингвистов. Книга дополнена фотографиями как черно-белыми авторскими 50-х, так и цветными — о более поздних поездках. 

Так как в годы учебы в МГУ (да и позже) мне довелось слушать несколько блестящих лекций Зализняка о новгородских берестяных грамотах, и я помню его профессиональный пыл и восторженность и ту гениальную легкость, с которой он как будто распространял свое интеллектуальное поле на аудиторию и превращал лекцию о чтении свеженайденных грамот в увлекательное (чуть ли не детективное) действо, то и чтение «Прогулок по Европе» окрашено для меня отчасти тонами ностальгическим, отчасти памятью о живых интонациях автора. 

Не может не восхищать уникальная готовность Зализняка говорить, читать, писать, понимать практически на любом европейском языке, причем в своих записях он, разумеется, не хвалится этим, а, наоборот, рассказывает о различных ситуациях как о вызовах, которые ему пришлось принять. Например, когда он впервые читал лекцию во Флоренции на итальянском, то написал ее заранее, но в последний момент ему сказали, что у него всего 50 минут (а не привычные час двадцать), и ему пришлось по ходу сокращать и импровизировать и «по ходу собственной речи постепенно так увлекся», что к концу говорил, уже не заглядывая в бумаги. В Вене, оказавшись случайно в польском кафе, он понимает, что его обслужат только, если он сделает заказ по-польски, — и он говорит по-польски. Завидная языковая смелость! 

Очень интересно читать про студенческий год в Париже — Зализняку, кстати, срочно пришлось учить французский — в МГУ он учился в английской группе. Интеллектуальная и свободная атмосфера города ему очень шла, он чувствовал себя там гармонично, у него быстро появляется много друзей-французов (впрочем, советское консульство все контролирует). По совету французских приятелей (которые приезжали раньше на учебу в МГУ) он поступает в Ecole Normale, слушает лекции Бенвениста, посещает занятия по чтению на санскрите у Луи Рену (чтение Ригведы) и успешно сдает трудный итоговый экзамен. «Стиль и дикция Бенвениста так безупречны, что непонятные слова вполне могу записать в транскрипции — с тем, чтобы подумать дома». Эмоции счастья и полноты жизни отражаются в письмах, которые он пишет в Москву: 6 февраля 1957 года «Жизнь полная, как никогда. Дней пять в Париже была весна и солнце. … я ничего не вижу, кроме голубого-голубого неба, узорных шпилей Нотр-Дама и мутной воды Сены… есть даже что-то грустное в этом ощущении апогея жизни, этой почти уверенности, что дальше не может быть так же хорошо. Странное ощущение сидеть на парапете набережной против Лувра, залитом весенним солнцем, смотреть на мост, на воду, на Тюильрийский сад, на рыбаков, на бесконечные пары влюбленных и понимать, быть почти уверенным в том, что воспоминание об этом мгновении будет одним из лучших воспоминаний в жизни».

Записи Зализняка, благодаря восторженности его натуры и языковой легкости в любой ипостаси, передают яркие эмоциональные впечатления от увиденных красот: во Флоренции: «… повернул голову налево и обомлел: впервые увидел собор Брунеллески и колокольню Джотто. Что-то вроде удара молнии. Пронзающего, парализующего. Ощущение: не может быть!». В Равенне: «Городок тих и провинциален. Без тротуаров. И какой же баснословной красоты равеннские храмы!». Будучи человеком открытым, искренним, наивным в отношении социальных условностей и даже по-детски простодушным, Зализняк нередко попадает во всякие смешные и нелепые ситуации и описывает их с удивительной самоиронией (покупка фотоаппарата в Париже, украли бумажник в Риме, один поезд задержался, другой ушел — поиск такси и гостиницы). Из-за перенесенной в детстве черепно-мозговой травмы Зализняк не мог летать самолетами и передвигался по Европе исключительно на поездах, поэтому в книге много замечательных пейзажей «из окна поезда» и всяких курьезных железнодорожных историй, наиболее впечатляющая — в 1995 году в Хорватии из-за забастовки работников железной дороги вагон отцепили, и пассажиры несколько дней жили в этом отцепленном вагоне. При чтении радуют стабильный позитивный настрой рассказчика и его обезоруживающая доброжелательность. Даже при описании пребывания в больнице в Швеции в 1992 году, где Зализняк перенес сложную операцию на сердце, он сохраняет оптимистичный настрой, иронию и замечает прежде всего хорошее.

Помимо ярких туристических впечатлений и любопытных лингвистических наблюдений, можно обнаружить и несколько интересных наблюдений о национальной специфике характера (французы постоянно говорят о еде, немцы во всем соблюдают правила и порядок, итальянцы очень гостеприимны — в Италии он всегда жил в гостях, а не в отеле) или, например, о различных культурных явлениях: о поэзии Бродского, о фильмах новой волны, или вот о творчестве Феллини: «… смотрел «L’intervista» Феллини. Изумительно. Опять чувство, которое которое появляется только от Феллини: болезней нет, старости нет, смерти нет, жестокости нет, реальности нет. Есть только карнавал, добрый беспорядок жизни, мягкость, все во всех чуть-чуть влюблены…». 

В 2001 году в нескольких городах Италии (Флоренции, Пизе, Риме, Неаполе и  Падуе) Зализняк делает доклады о Новгородском кодексе, обнаруженном в 2000 году (липовые дощечки, четыре  страницы, покрытые воском, — церы, на которых писали писалом; в кодексе, помимо основного, просматриваются и более глубокие, затертые тексты) и ставшем на несколько лет предметом его пристального научного исследования. В Риме Зализняк совсем уже собрался начать говорить по-русски (по просьбе коллег), но в последнюю минуту в аудиторию зашла группа студентов с отделения политики, не знавших русский, и в момент Зализняк переключается на итальянский. Меня же заставила улыбнуться такая фраза: «Выхожу, наступает всегдашняя тяжелая стартовая пауза перед тем, как удастся выдавить первое слово». Я помню эту его особенность: почему-то начать говорить, произнести первые слова Зализняку было трудно, он как будто себя пересиливал и в самом начале лекции говорил порой сухо, обыденно. Но буквально через 5-10 минут, почувствовав внимание аудитории и как будто наладив с ней внутренний контакт, он оживлялся, улыбался, и начинался традиционный интеллектуальный фейерверк. 

Книга обрывается как будто на полуслове, в ней нет какого-то итога, финала, заключения. Этому слегка удивляешься, но тут же вспоминаешь, что это просто публикация путевых заметок, собранных в книгу, а они обрываются внезапно, как сама жизнь

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.