Не рыба, и даже не носорог; возможно, рысь, но скорее всего, капитан Шорохов. (О книге Данилы Давыдова «Не рыба», всегоничего, 2021)

У некоторых книг бывают очевидны предпочтения, где их следует читать. Глянув на обложку, поехала в Нюрнберг, к носорогу. «Спящий носорог» — скульптура польской художницы  Дороты Адриан из Кракова, а Нюрнберг и Краков города-побратимы, так этот белый носорог здесь и оказался.

«Не рыба» — сборник коротких (от трёх строчек до страницы) прозаических текстов (всего — более сотни) современного поэта, филолога, критика Данилы Давыдова. Вот ничего о нем не знала — посмотрела в интернете — автор, оказывается, известный. Пошла 30 августа на презентацию книги; время перепутала, пришла на час раньше, но московский магазинчик «Во весь голос» хоть и маленький, но содержательный, — хорошо, что перепутала — прикупила там себе и Юнгера и Чорана. А потом автор пришёл (тоже время помнил приблизительно) — внушительный, стильный, с большим черным зонтиком, из тех, в ком сразу чувствуется глубинная мягкая интеллигентность. На презентации он в основном просто читал тексты из книги (см видео) и лишь в конце ответил на пару (странных) вопросов.  

Каждый текст «Не рыбы» — якобы фрагмент чего-то большего, силуэт или даже всего лишь отдельные штрихи некой ситуации. Причем очертания этой ситуации, ракурс ее восприятия, а порой она вся целиком меняется в одном абзаце. Выворачивается наизнанку одним предложением. Ошарашивает как гурджиевский стоп или дзэнский бах палкой по голове. Вот самый симпатичный (на мой взгляд) текст в книге — «Рысь» (автор читал его на презентации): 

«Я шел по лесу и думал, что вот не надо бы. Много чего, а этого уж совсем. И довольно, да, довольно. Не молодой вроде уже. А с другой стороны так хочется. И думал я так, пока не встретил рысь».

Все тексты в книге озаглавлены как полноценные рассказы. Но все они, якобы наивные, якобы фрагменты разговора, внутреннего монолога или длинной истории, выхваченные, высвеченные пятнышки, — все они очень ёмкие, и легко представляешь, как их  можно сюжетно размотать не то что на рассказ, но и на повесть, на роман. Некоторые смахивают на краткий синопсис, например, «Проблемы редактуры перевода»:

«Пустых людей не бывает, говорил Леро, посмеиваясь. Скажи, осмелился Нира, а что за наполнение их? Они полны либо умом, либо говном, но бывают и смеси. Спор, как бы это поприличнее перевести, закончился расстрелом и П.Н.Пляшкина и З.С.Моненгольма. Потом санскрита никто не знал, а как стало можно, напечатали перевод Устьялова».

Интересный персонаж этой книги — наблюдатель. Фигура порой загадочная, обладающая неожиданно, например, пастью или когтями. Порой являющая явные признаки недостоверного рассказчика — «Исповедь писаря». А иногда явно витающая в облаках, хотя и не понятно, в каком статусе. «Объяснение»:

«И, когда ему нечего было сказать, он смотрел, как она делает вид, что ей, хотя и все кончено, есть что сказать, но и она, глядя на него, думала нечто подобное, хотя и не столько думала, да и он не думал вообще, а просто вился вокруг нее в прибрежной зоне, где так тепло и солнечно, где рыба почти летит сама к твоей пасти, и она тоже чувствовала нечто подобное, поэтому, собственно, смотреть на них было одно удовольствие, особенно отсюда, с небес, где ни земли, ни воды, ни воздуха, только внимание, только совершенное зрение». 

«К твоей пасти…»! Каково! Рассказ, начавшийся как якобы сошедшая на нет личная история, в рамках одного предложения трансформирует героев в неких обитателей «прибрежной зоны», а наблюдает за ними — кто? — некое абстрактное око, точка внимания, обладающая «совершенным зрением» (и потенциально «пастью»).

«Не рыба» полна авторскими чёрно-белыми иллюстрациями. Что такое эти пятна и подобия нечетких силуэтов? На самом деле, они весьма наглядны. Как и тексты, они предстают как некие фрагменты целого и дают простор фантазии. Пятнышки жизни. По ним можно, например, играть в угадайку. Он пусть описывает, что увидел: «по улице идёт носатый мужик в шляпе и перчатках» или «двое обнимаются, а у них под ногами такса мешается», а другие пусть отгадывают, про какую это картинку. 

«Не рыба». Но рыбы много: и та, которую на цепь посадили («Казачьи песни»), и та, что ел Аркадий Артамонович, и та, которая собственно не снилась («Не рыба»), и кто там резвился в прибрежных водах?

Но вернёмся к носорогу. Он завелся в Нюрнберге давно, во времена Дюрера (впрочем, может и раньше). Тогда он был молод и бодр. А сейчас хотя и жив, но стар и смертельно устал; ползает по улицам города и спит то на одной площади, то на другой, то в каком-нибудь сквере. И это даже не метафора — власти города регулярно перемещают его с одного места на другое. Вот сравните фото на обложке (там он был ещё на площади Ганса Сакса) со вчерашним фото носорога — уполз в другое место, но недалеко. 

А всё-таки лучший в книге текст, пожалуй, «Сообщение»: необитаемый остров, и человек мог бы уплыть с этого прекрасного острова, он и лодку уже нашел туземную, но ему там так чудесно, что сообщения (в бутылках, да), которые он регулярно отправляет миру, становятся все безупречнее, стремятся к идеалу, и «процесс формулировки сообщения не оставляет ему выбора». Что важнее: общество людей или качество ваших сообщений ему? «да он и не хотел выбора».

Любопытно, как сконструированы имена героев. Иногда имён нет, чтобы читатель и не догадался, о каких сущностях идёт речь. Иногда смешные фамилии — Клавушкин, Моненгольм… Иногда обычные имена-отчества — Иван Матвеевич да Константин Иванович; иногда Костик и Оленька, а сын у них Андрей Константинович, иногда Петя, Никита, Сеня (не факт, что это дети), но порой это непонятные Леро и Нира. Или уж совсем невозможные доктор Ваугр и доктор Рэваббо (которые слушают запись про Крысю и Сонечку). Вдруг встречаются фамилии, которые ещё вроде бы непривычно воспринимать, как нарицательные, но вот они, пожалуйста, с маленькой буквы: «Хотелось воздуха, лёгкости, какого-то такого бальмонта, но на душе лежал ходасевич и злорадно ее поедал». («Русская реалистическая проза I) Часто персонаж назван по профессиональной принадлежности или социальному статусу: бригадир, писарь, конюх, генерал, император, профессор, лидер, мажордом, миротворец… Чем дальше читаешь, тем больше понимаешь, что имена предельно условны, вызывающе случайны, намеренно абсурдны. И под именем может оказаться что угодно.

«Неудачные планы»

«Скажи мне, друг мой, небрежно произнес Константин Иванович, не пора ли нам на бал, на партию в вист, а хоть бы и в английский клуб, послушать, как Иван Андреевич бурчит животом. Нет, ответил ему с едва заметной усмешкой Михаил Федорович, увы нет. Что ж так? Мы с тобой всего лишь рабочие модели некой коммуникативной сети, и нас сотрут в ближайшее время. Жаль, вздохнул Константин Иванович, ну, тогда, человек, мозельского!»

Некоторые из историй — сплошная эклектика. Иногда такое впечатление (например, «Три товарища»), что все предложения в тексте из разных контекстов и вместе им явно не уютно. Перечитываешь несколько раз, а толку мало, а наблюдатель такой, как будто издевается: «Мне-то что, я птица…». Вот-вот, птица какие-то фрагменты увидела. Фрагменты, осколки, нет общей цельной картинки, складывайте из них любую мозаику, какую пожелаете. Это, возможно, главный посыл «Не рыбы». Последний текст в ней озаглавлен «Gott ist tot». В Нюрнберге, знаете ли, это заметно лучше, чем много где ещё. (Но, покинув носорога,  всё-таки пошла в одну замечательную старую протестантскую церковь, о которой, вероятно, напишу завтра.)

Художественное пространство «Не рыбы» напоминает атмосферу рассказов Хармса. Но как-то все страшнее: много даже не абсурда, а тематики жестокости, предательства, измены, коварных интриг, жестоких казней. Военной темы вообще много: расстрелы и оккупации, инструктаж и осада, майор Шпаков и полковник Р. Хватает, однако, и всякой фантастики: скафандры, метеоритная тревога, открытый космос, Бета Восемь и Сигма Три. Да, ещё у этой книги чудный эпиграф из Мелетинского «…напомним, что лымныл/пыныл — это основная дихотомия в чукотской классификации жанров.

Вот рассказик-наставление, коварно перетекающий из темы климатических условий в военную хитрость.»Тактика»:

«В степи бывает холодно, но это тем, кто не привычен, кто из городов. Шкурой накройся, завернись в детское, будь собой, растворись, стань ящерицей хладнокровной, стань просто землёй, растворись, и когда растворишься, встань, перережь горла этим городским, подними своих, тихо и спокойно возьми крепость».

Бог здесь умер, белый носорог тоже похоже на последнем издыхании, но вечно жив капитан Шорохов («Красота мира»). А вот, кто это такой, я вам не скажу, потому как надо хоть напоследок от спойлера воздержаться.

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.