«Все должно быть не так». (О книге Юлии Лукшиной «Сухое плавание», Стеклограф, 2021)

«Сухое плавание» — сборник коротких рассказов, первые шесть (а всего их в книге 19) могут быть объединены в повесть («Хрустальный дом»), но вне соседства друг с другом могут быть прочитаны и как самостоятельные истории. Ясные, сюжетные, простые для восприятия и одновременно глубокие и серьезные. Такие, что про них хочется сказать неизбежное — хорошие. 

При всей внешней наполненности событиями и четкой композиционной структуре каждый рассказ акцентирует внимание именно на психологическом, на внутренних состояниях и переживаниях героя. Полстраницы, и Вы уже сонастроились с героем, подключились к нему (или к ней), видите его/ее насквозь. Способ изображения человека, да и некоторые  герои Юлии Лукшиной (Артемьев — «В руине», Гущин — «Копыто», Кевин — «Кясму») напоминают рассказы Романа Сенчина: честные, даже простые до наивности персонажи как будто проигрывают в жизни, оказываются недотёпами: «Так чувствуют себя дети, потерявшиеся в супермаркете, и взрослые, потерявшиеся в жизни». Время действия — преимущественно современность (Россия — город, дача, деревня; США, Прибалтика), но есть перемещения лет на 150 назад, в дворянскую усадьбу (и там какая-то прямо бунинская атмосфера) или лет на 100 вперёд (ну да, фантастика с зелёным небом и летающей пусть не тарелкой, но шаром). Да, не могу не предупредить: в нескольких рассказах хватает смертей и трупов, есть и бытовая поножовщина — при чтении «Соловья» вспоминается сенчинская «Косьба».

Но не менее, чем психологизм сенчинских историй, вспоминается и чеховский «Студент», потому что большая часть рассказов в сборнике именно о внутреннем событии, о преображении героя. «Все должно быть не так» — думает Маша из рассказа «Растерянные».  Но как же часто так думают литературные герои! Как часто так думаем мы сами! Самое интересное, на мой взгляд, в рассказах Юлии Лукшиной как раз то, что «все должно быть не так» многими героями преодолевается. Герой берет на себя ответственность и исправляет «не так» на «так», так, как по его мнению должно быть. Маша (она за рулём) раздражена глупой и пустой болтовней подруги Алины, развязным поведением ее мужа, снегопадом, холодом и тем, что приходится объезжать дорожные работы. (Она везёт девочек на музыкальные занятия.) Но пространство, мироздание не может не заметить ее раздражения — внезапно ее останавливает гаишник, а документы — да — остались дома. Это только середина рассказа. Маша выберет конструктивный подход, изменит ситуацию, начиная прежде всего со своего внутреннего настроя — сесть на пол, осознать свою злость, разломать игрушку и, наконец, не злится, а пожелать добра, счастья тем, на кого только что злилась. Эпизоды внутреннего преображения героя, моменты, изменяющие течение жизни, становятся центральными в рассказах «Копыто», «Кясму», «Круглый стол», «Звонки со станции». («Но уже тогда, в тот момент, в палате, я понимал, что жизнь моя меняется, что вибрации, из которых я соткан, переходят на другую частоту, что атомы, которые слиплись, образовав мое тело, в эти секунды перемещаются…»)

Как психолог, скорее даже как деликатный психотерапевт Юлия Лукшина поддерживает героя или героиню в стремлении выправить жизнь, преодолеть отчаяние повседневности, обрести внутреннее гармоничное состояние, равновесие, даже если это желание уйти в туман и раствориться в нем («Туман»), «разыграть лучшую партию теми картами, которые сдала тебе жизнь». Превратить тоску, обречённость на жизнь если не в радость, то хотя бы в осмысленность и ответственность. В рассказе «Черная, красная, рыжая» проигрываются три варианта (один другого печальней) развития событий с момента, когда героиня оказывается одна в заглохшей машине, в лесу на трассе, потому что у нее закончился бензин. Ситуация с вставшей машиной лишь проекция эмоционального состояния героини (Инны). Да, три варианта тупиковые, но есть и четвертый вариант — самый простой и ответственный, и тогда «Инне показалось, что где-то открылись невидимые ворота. Появился выход. Выход непонятно куда и шанс непонятно на что». Автор буквально даёт возможность героине дожить, добраться до этого четвертого варианта, до этого выхода. 

Заметный плюс «Сухого плавания» — образный и уверенный язык (при лаконичном синтаксисе). «Сундук — забытый тип предмета»; «полез в гугл-карты и долго елозил мышью по Эстонии»; «как перо из подушки — из памяти вылезло имя. Кевин»; «Здрасьте, — сказал он в салон с интонацией сдержанного наезда». У большинства рассказов — сильное первое предложение, зачин: «Висеть на заборе больно и восхитительно» («Ловить солнце»); «Я хотела умереть возле людей» («Мертвая лиса»); «Тут вошёл дед’ («Дед»); «Соловей в кустах знаешь как горланит по ночам? Ни фига не заснуть. Так я в него сапогом. Ну а чё?» («Соловей»). Название одного из рассказов (ставшее названием сборника) — «Сухое плавание» — это, извините, про секс без любви, хотя речь идёт прежде всего о прямом значении — о предварительных (до бассейна) упражнениях по обучению плаванию. 

Порадовала и композиционная связность сборника — тот редкий и приятный случай, когда понимаешь, что каждый рассказ стоит строго на своем месте, и все они должны быть прочитаны именно в такой последовательности. (Помню, пару лет назад такой стройной композицией впечатлил сборник рассказов Андрея Рубанова «Жёстко и угрюмо».) Первые шесть рассказов выстраиваются в повесть «Хрустальный дом» и так или иначе касаются уникальной оранжереи в парке (от замысла постройки до руин). Далее в нескольких рассказах появляется образ девочки (Кролика) и ее дачного детства, девочка вырастет, дача будет продана, ее дочь тоже станет Кроликом; в дачный поселок приедут персонажи нескольких рассказов. В «Растерянных» есть такое предложение: «Ноги отяжелели, как в повторяющемся детском сне, где надо пробежать вдоль дачной улицы по неотложной, но непонятной надобности». Следующий рассказ — «Ловить солнце» — как раз о той ситуации из детства, когда героине довелось быстро бежать: «Кролик пробежала мимо своего участка слева. … От быстроты воздух резал лёгкие холодом. Перевела дыхание, понеслась дальше». Сюжеты как бы проглядывают друг сквозь друга, перемигиваются. Завершающий рассказ — «Туман» — тоже дачный — итоговый, прощальный по интонации: герой как будто исчерпан, он растворяется в тумане. 

Юлия Лукшина, несомненно, очень деликатный автор, на это сложно не обратить внимания. Об этом (на блербе) точные слова Дмитрия Данилова: «Тексты Юлии Лукшиной — это говорение тихим, деликатным голосом. Они не набрасываются на читателя, не пытаются его с первых строк увлечь, завлечь и заставить себя полюбить. …Если правильно настроиться и вслушаться в этот негромкий голос, можно многое понять о себе, и не побоюсь сказать, о мире вокруг». И наравне с деликатностью в рассказах проступает предупредительность (порой, пожалуй, чрезмерная) автора по отношению к читателю: все (слишком) точно проговорено и все (слишком) четко прорисовано, точек над i расставлено с избытком. Но мы же любим, когда нам вот так, на блюдечке? 

Что в книге не радует, так это технические огрехи: много опечаток, неприемлемые варианты переносов, а в список содержания вообще лучше не заглядывать — нумерация страниц съехала раньше, чем в середине книги. Но это мелочи по сравнению с тем спокойствием и умиротворением, приобрести которые есть шанс по прочтении «Сухого плавания».

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.