«Увидеть сказочные вещи…» О книге Ильи Кочергина «Точка сборки», (Время, 2018).

Недавно я советовала читать книги Ильи Кочергина. Советовала — так и сама читаю. После «Красной точки» Бавильского закономерным ассоциативным манером обратилась к «Точке сборки» Кочергина. У этой небольшой книги есть жанровый подзаголовок «повесть-триптих»: перед нами, по сути, три рассказа («Баба-Яга», «Средь долины Тавазэнта» и «Декорации»), объединенных местом действия (заповедник на Алтае) и несколькими персонажами. Получается объемное изображение со сходных восприятием реальности, но все-таки с разных точек зрения.  

Понятие «точки сборки» пришло, разумеется, из книг Кастанеды, и речь о нем заходит уже в первой части повести: «Точка сборки… у всех людей в одном и том же месте, мы приучены ее держать там же, что и другие люди. Через нее проходят нити вселенной. Если мы ее сдвинем, то зацепим новые нити и увидим все по-другому. Увидим чудесные вещи, другие миры. … маги, или художники, или поэты, к примеру, могут ее осознанно сдвигать. … Я говорю про расширение сознания! …мы можем видеть больше, если захотим. Мы можем сместить точку сборки и увидеть вокруг совершенно чудесные сказочные вещи». Всю повесть можно рассматривать как подсказку, предложение посмотреть на мир и происходящее в нем иначе, чем это делает большинство. (Например, в середине всей истории внимание героя, пробирающегося на лошади сквозь тайгу, претерпевает трансформацию, невозможную в городском пространстве: «его внимание ушло от самого себя, от тряски, боли и усталости, оно скользило впереди и по  сторонам, проникало сквозь кусты, заглядывало в просветы между деревьями. Глаза стали зорче, уши чутче».) Приведенные выше слова произносит молодой и несколько восторженный герой; герой постарше ироничнее, но высказывается в том же духе: «Точка сборки находится, как известно, в Москве. Но мы с вами умеем ее смещать и видеть все в истинном свете. Я вот вижу, что это вовсе не старая летняя кухня, а просторный зал, наполненный светом, а передо мной самые успешные люди нашего времени». А вообще-то «Баба-Яга» — это рассказ о девочке-подростке Кате, которая вместе с матерью и еще одной паломницей-староверкой добирается по тайге к Агафье (к той самой Агафье Лыковой, про семью которой была в 80-е целая серия репортажей «Таежный тупик» в «Комсомольской правде»).

Основное ощущение от текста — просто и хорошо, радостно и просторно! Кочергин описывает в основном счастье. Об этом (о счастье) центральная часть повести: пусть оно молодое, нелепое, двадцатилетнее. Счастье как жадное и восторженное восприятие жизни. Счастье не когда-то в будущем, а в настоящем моменте, в настоящем, которое когда-то было будущим, о котором мечталось и вот оно состоялось, осуществилось, наступило. Совсем молодой парень Сашок, буквально вчерашний школьник, отправляется из Москвы в «великий поход к великой цели», чтобы «создавать новые смыслы в новом месте». «Сашок не думал и не делал выводов, он чувствовал, действовал интуитивно и бессознательно, как и следует поступать, вырвавшись из пробитой родителями столичной и логичной колеи и очутившись за Уралом, на огромной территории бессознательного, где реки и горы бормочут свои названия на неведомых языках, где не проторены туристические тропинки ассоциативных связей…». Мы видим восторг и радость Сашка от простора и свободы, от красоты гор и неба, простой естественной огромной жизни впереди; восторг после московской зажатости городом и родителями. «Впереди была счастливая вечность. … Он сразу узнал это родное, незнакомое место… Перед ним лежал огромный, незнакомый, любимый мир с нежной лазурью гольцов на горизонте.» И вот ещё момент несколько позже, когда Сашок после нескольких месяцев работы стоит «в самом центре мира, на хрупком морозе посреди сибирской тайги»: «Жизнь уже удалась — вот прямо сейчас. Стоит роскошная, пышная зима, потом обещается весна, потом еще бесконечное будущее, и вся эта радость не надоела, еще даже толком не началась, одни сладкие обещания, одни сплошные возможности». Этот текст хочется цитировать обильно, чтобы донести здесь хотя бы немного тот отсвет счастья, то его яркое и светлое ощущение, которым наполнена эта книга: «а потом ты просыпаешься, оттого что на ветке прямо над тобой орет истошным голосом кедровка, оттого что солнце немыслимо блестит на мокрой траве, на деревьях и оттого что бодро и чуть холодно. А под тобой теплая и мягкая хвоя толстым слоем. И ты счастлив». 

Сказка в реальности: «Избушка стояла в чудесном лесу. Целый лес — полсотни толстущих лиственниц высотой в два-три человеческих роста, похожих на морковки тонкими концами в небо. Такие деревья рисуют дети и сумасшедшие художники». В повести — богатые описания природы Алтая: тайга, высокогорная тундра и горные перевалы, озеро (вот только — какое?) и речки, разные сезоны и разные звери — волки, росомахи, снежный барс, косули, сурки, горные козы… Причем это взгляд не туристический, краткий и поверхностный, а компетентный, и даже присваивающий. Многие персонажи, как и Сашок, работают лесниками, и они смотрят на природу с пониманием и в чем-то по-хозяйски. При чтении всплывают в памяти слова советской первомайской песни «человек шагает как хозяин необъятной родины своей…». Вот Сашок так и шагает по тайге — как будто овладевает пространствами, присваивает их, делает частью своей жизни, своего счастья. «Ему досталась такая большая страна, что жизни не хватит вступить во владение ею. Одно Букалинское лесничество чего стоит…» И такой Сашок далеко не уникален, места в заповедниках заняты, автор подчеркивает типизацию: «городские мальчики ехали и ехали из своих городов, заселяли Букалинский кордон…»

В краткой повести — череда выразительных персонажей: помимо  Сашка и Кати, лесники, охотники и обитатели поселка у озера — Володя Двоеруков и его сын Мишка, Гена Поливанов, Митя Комогорцев, Альберт, Маарка; профессор, изучающий жизнь птиц, Наталья Ивановна Орлова с двумя аспирантками. Но главное, автор показывает, что в основе отношений всей героев — дружеская взаимопомощь и взаимоуважение. «Сашок сидит у круглого окошка счастливый, смотрит вниз, и на душе не осталось и следа сомнений: его, такого, каким он был весь год, со всей его радостью и недоразвитостью, его приняли здесь в семью. Альберт сказал, что он теперь — как младший братик». 

Создавать прозу о трагедиях и печалях, проблемах и конфликтах, наверное, не всегда просто, но сюжетные и жанровые принципы очевидны — а вот попробуйте-ка написать о счастье, о радости, о жизни, наполненной до краев. И написать так, чтобы читатель поверил; написать по-настоящему, достоверно, а не выдать иллюзорную идиллию через розовые очки. Такое умение для меня — критерий мастерства автора. Вот Сашок впервые оказался в высокогорной тундре: «Сашок больше ничего и не ждал, он оказался в нужном месте с нужными людьми. Он торопился изо всех сил — столько чудес было вокруг! — вел себя как дикарь, попавший в супермаркет, — хохотал, бегал чуть не в припляску от нахлынувшего изобилия, хватался за один пейзаж, за другой и выглядел, наверное, довольно глупо. Его никто не останавливал и не осуждал». Кочергину удается передать живую, яркую эмоцию героя просто и реалистично. Бывают книги катарсические, бывают развлекательные, бывают утешительные. Так вот книги Кочергина — они как раз расширяющие сознание и какие-то нормализующие что ли… 

Повесть Кочергина может быть интересна и как осознанный выбор варианта проживания доставшегося времени. Времена, как известно, не выбирают — они нам достаются. Но мы выбираем, как их прожить. Возвращаясь к теме времени, травме поколения (см об этом в недавнем посте про роман Бавильского), обнаруживаем ее и у Кочергина, но выбор его героев — в отказе играть в политические игры (эпизод с голосованием в референдуме показан иронично), в дистанцировании от того, что происходит в Москве, да, в уходе в тайгу, если угодно. Автор хорошо понимает специфику 90-х: «На дворе девяностые — яркие, насыщенные, с горьковатыми нотками и долгим послевкусием. Всем всего хочется, никто ничего не умеет, все такое новое и неизведанное, все стронулось и поплыло, все как будто стало возможным, если сильно захочешь». Именно в это время «закрыли сто из ста двадцати восьми заповедников по стране». Третья, итоговая, часть повести начинается как раз с рассуждений про время: «время было алчное. … Если хорошенько подумать, то времени как раз не было. Одно время ушло, другое еще не наступило. … Там, за пределами заповедника, делались большие, серьезные дела — воздвигались призрачные состояния, ломались судьбы, созидались и таяли надежды». И герои повести выбирают «выбыть оттуда, где ты жил, где тебя окружали опытные, растерявшиеся в безвременье люди, пытающиеся подавить тревогу и еще более настойчиво, чем обычно, дающие тебе советы…. выбыть и отыскать себе подходящее для жизни место». Как разобраться со временем: обидеться, сопротивляться, смириться, использовать возможности, игнорировать — вариантов много. 

По этому поводу хочу привести цитату из нового романа Алексея Макушинского («Один человек»), который сейчас читаю: «Сопротивление своему времени — мера человеческого достоинства. Наше время — это не то, в чем мы участвуем, но то, чему мы противостоим, чему противоречим и противодействуем. Наше время пробует нас на зубок, оттачивает на нас свои зубы. Сумеем ли мы не сломаться, вот главный вопрос…». Кстати, герой этого романа, студент-философ, тоже мечтает вырваться из-под опеки родителей, уехать из Москвы, стать «моряком или лесником». Но герой Макушинского лет на семь старше героя Кочергина, и время его молодости еще иное, хотя и затхлое, но не столь жестокое, и, может быть, поэтому он и меняет жизнь не столь радикально и уезжает не так далеко. Возможно, чем токсичнее время, тем сильнее тоска и выше скорость (и соответственно больше расстояния), с которой нас вышвыривает из Москвы чувство внутреннего самосохранения — не физического, а именно душевного самосохранения, сохранения внутренней цельности и чистоты. В 80-е было достаточно уехать в провинцию, а в 90-е стало вышвыривать за Урал и за океан. Так, извините, увлеклась и отвлеклась.

А в книге Кочергина еще много всякого разного-интересного. И эпиграф из «Евгения Онегина». И например, алтайский язык, которым постепенно (как и пространством) овладевает Сашок: небо цвета «кёк», беру (волк), теекен (росомаха)… В обилии специфическая лексика: «чересседельники и навильники», чумбур, урочище, ископыть… Детальное и достоверное изображение некоторых обычаев людей Алтая, например прощальный пир старой Абё. Яркий эпизод — Сашок первый раз режет козу — показан не как убийство животного, а как ритуальное действие в соответствии с местными обычаями. «Жертву нужно принимать спокойно, соблюдая положенный порядок действий, в этом порядке,  в его соблюдении выражается уважение». И еще особый авторский новаторский прием: после каждой из глав дан материал к ней с указанием источников. Источники самые разнообразные — научные, документальные, газетные — преимущественно про животных (а про Кастанеду, например, ничего). В интернете есть чудный 10-минутный видеоролик-иллюстрация: автор идет на лыжах по следам лисы и читает примечания про лисиц к последней главе. 

И возможно, самое главное в повести: «Не верить было легко, а вот попробуй поверь во что-нибудь. В куропаток, ворующих друг у друга яйца, в белую козочку, в колдушку, в то, что ты когда-нибудь умрешь. Хоть во что-нибудь, хотя бы в Бога».

Сила рассказов Кочергина не только в ровном глубоком дыхании русского языка, но и в уникальности, безупречности, чистоте той точки зрения (точки сборки), которую он предлагает читателю. 

Фото на обложке — автор с женой — подозреваю, что где-то на Алтайских вершинах. 

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.