Возможность других возможностей, или философия в электричке.(О книге Михаила Немцева «Ясность и радость», Совпадение, 2018)

Порицая себя за нарушение читательских планов, из кучи всего накупленного и надаренного на нон-фикшн выуживаю случайную (якобы) тоненькую книжечку (120 страничек) с чудным названием — «Ясность и радость» (А что может быть лучше? «Любовь и счастье» — вряд ли. «Покой и воля» — ну, может быть. Не суть.) Название дарит какие-то смутные ассоциации с семинарами по адвайте. «Ясность и радость» — можно ли вообразить лучшее пожелание для сознания и ума?…

Эта книжка — сборник небольших (и несколько неровных) эссе современного философа и поэта, предназначенных (как сказано во вступлении) для чтения в электричке, да и записанных, похоже, не за большим писательским столом, а в дороге, по пути, попутно. Главное (и самое привлекательное) в этих текстах — это установка автора наполнять, насыщать мир, его повседневность смыслами. В транспорте, в пути внимание освобождается от вовлеченности в действия и ум наполняется рассуждениями о категориях и понятиях достаточно абстрактных: о времени и грусти, о страхе и ужасе, о мышлении и внимании, о созерцании и сосредоточении, о судьбе и выборе, о наблюдателе и непостижимых людях, о счастье и радости… Книга интересна тем, что очерчивает неочевидные ранее силуэты знакомых смыслов.

Мысль в этой книге существует в процессе размышления, в движении. Движение внешнее (в транспорте) как будто подгоняет, стимулирует процесс мышления. Перед нами эссеистика в том изводе, который являет просто зафиксированный, и даже никак специально не оформленный, внутренний монолог. И в то же время это начальная философия, философия истоков, разворота к внутреннему миру человека (философия в сократовском понимании). Философское размышление предстает как нечто обыденное и повседневное, естественно необходимое для человека; оно прорастает в пути, в электричке, в моменты отвлеченности и праздности внимания: «невынужденность, частная неуместность и беспричинность мысли»; «Вдруг происходит некое вдруг, приходит некая мысль, и так начинается».

Одна из глав так и называется «Монолог в электричке: внимание». «А кроме внимания у меня, человечка смертного, почти ничего и нет. Поток мировой силы, окрашенный в какой угодно цвет, идет через меня и уходит туда, куда я направляю внимание. И на этом надо сосредоточиться». (Помните мой прошлый пост? Как раз о внимании!) Здесь философия граничит с мудростью эзотерической, вечной. «Созерцание возвращает внимание», — напоминает автор и призывает не только к созерцанию, но и к «вслушиванию», и к «вниманию к тому, кто оказался рядом с тобой».

Будучи живой, эмоциональной по интонациям, книжка провоцирует на диалог. «А вот что такое есть мир, в котором нет никого из нас и уже/еще нет субъективности? Вот Вещи и только Вещи, расположенные сами по себе. Мир без субъекта ужасен», — утверждает автор. «А существует ли он без субъекта?» — сразу хочется спросить в ответ.

Важная оппозиция в этой книге «грусть — радость». «Грусть: о том, чего нет; о том, что было; о том, что должно быть. Сожаление… не дочитал, не съездил, не долюбил… Возможность других возможностей… Грусть — отсылка к тому, чего нет, но должно было бы быть». Грусть несбывшегося, несостоявшегося, нереализованного…. И еще: «Грустно знать, что смерть будет, но не печально и не страшно, потому что она всегда была уже здесь». И одновременно грусть как состояние потенциального озарения, скрытых «других возможностей»: «Где-то там же, в грусти, источник странной энергии настоящего, подлинного. Малейший отворот от самого себя, поворот к другому — мигом подключает к незримым силовым потокам под обложкой видимого этого мира». Сверкнет молния — молния мысли (ключевое понятие в книге) — и грусть превращается в радость и ясность!

В главках «Невежество» и «О людях непостижимых» (вот удивительно, что они не рядом) речь идет о рефлексии, точнее о ее порой почти отсутствии. «По-видимому, существуют люди, лишенные ощущения или переживания знания. … Там нет «истины», истины как переживания, как ценности, как вещи». Именно их автор называет «непостижимыми». «Можно ли усилием продуктивного воображения оказаться внутри жизни, не предполагающей рефлексию? … Исследователю-герменевту жизней чужих труднее всего допустить… и полностью принять фактическое несуществование рефлексии как фактора «внутренней жизни»…» Отчего же так сложно принять? Рефлексировать или нет — это свободный выбор, и не у каждого есть потребность в рефлексии. Кстати, жизнь, лишенная рефлексии, может быть весьма эффективна. «Исследователь не может принять существование сознания, не прошитого нитью Логоса, то есть причин-следствий…». Вот это странно: если ты исследователь, так почему бы не отключить в себе на время рефлексию и не пожить бы без нее? Это же не запрещено, например, законом. Но нет: с одной стороны, автор понимает, что нужно отключить, с другой — «как же это делать?» Да было бы… нет, не желание, а — намерение, да усилие воли, да немного внутренней дисциплины. И можно убрать на минимум, почти в ноль. Другое дело, как отнесутся к этому родные, близкие и коллеги, которые неизбежно начнут спотыкаться о Вашу столь внезапную и незнакомую неглубину. И еще: мы ведь любим свою рефлексию, а чаще всего еще и отождествляем со своей личностью. Так что это не мы ей подчас владеем, а она нами (давайте будем честны). … Вот так вот читаешь и ввязываешься в полемику (в метро, в самолете), и вынужденное время в пути уже не кажется бессмысленно упущенным.

«Судьба»: «Найти бы ее и выяснить, как должно быть, по-настоящему!» Автор сожалеет о невозможности прочесть полный текст своей жизни; он выхватывает лишь фрагменты и досадует, что ему «не хватает внимания связать фрагменты». Да, видеть весь рисунок судьбы обычно не под силу обычному человеческому сознанию — чтобы охватить его требуется сознание более развитое (сверхспособности). Судьба осознается автором как проживаемый текст, как один из сюжетов в книге: «Этот текст написан не мной и не для меня, и может быть, ни для кого. Хотя его я собой и пишу. … Все это только сюжетный ход, сюжетный ход, сюжетный ход, соответствуй ему. … Что значит, вообразить себя одним из сюжетов большой книги? Пусть эта книга священна. … Не говори мне: Он смотрит, видит, читает. Не знаю». Тема судьбы неизбежно упирается в вопрос веры.

В свою очередь это приводит к следующим размышлениям: «кроме «этой» повседневно знакомой жизни, есть другая жизнь, единственно ради нее «это все и делается» (эссе «О наблюдателях: эротическая апология»). И далее очень любопытные мысли о мифе и наблюдателе: «…Вот живешь себе… Но ты при том еще и мифическое существо. … и кому нужна жизнь без ее мифа?» По мнению автора, жизнь конкретного человека становится мифом в восприятии других, то есть наблюдателей: «Наблюдатель будто бы избран(а) для созерцания. Он(а) не только видит твой миф, он/она видит красоту его исполнения. Красоту игры. … миф и становится мифом «вполне» — когда есть наблюдатель».

В книге, проникнутой идеей движения (в транспорте и в мысли), присутствует и идея маршрута: от счастья к радости. Сразу три эссе носят такое название и соответствующую нумерацию: «От счастья к радости — 1,2,3». В счастье автору видится некая стабильность, даже инертность: «Счастье — это когда другого не надо». Радость же динамична (молниеносна) и мифологична. «Не радостно ли умереть на сороковой неделе медитации, взлетев наконец-то под самый купол, и раствориться там в пылинках, — они танцуют в тонких лучах? … Сестра счастья — надежда; а радость учит жить без надежды, жить мифологически («низачем», если прямо сказать), как будто бы никуда летит пущенная стрела». И появляется образ молнии-радости (со ссылкой на Гераклита и Бибихина), молнии-озарения: «Жизнь под правящей молнией, тело которой — мгновение, след которой — радость, дело которой — не иначе: универсальный свет» (все это курсивом, которого в тексте в изобилии). «Наше дело — в радости». И как итог: «В общем, я не люблю всего, что собирается под рубрикой «счастье». … Для счастья есть причины, для радости нет; радость незаслуженна, счастье можно заработать». И главное: «в радости — Благодать»; «Взятая вместе с «молнией» радость — код другой, неуловимой жизни».

В конце книги ценный бонус — послесловие Ольги Балла. Она как никто умеет разгадать систему мировоззренческих (и художественных) координат любого автора. Балла указывает на «цельность» книги, объединяющей вроде бы фрагменты; подмечает, что книга «возвращает нас в точку начала философии», смотрит на «стимулы рождения философской мысли» и подчеркивает, что «это — книга не результата, но прежде всего — процесса». Речь автора она характеризует как «поисковую, разведывательную» и разгадывает, что «автору важно, как философские смыслы растут из человеческих состояний». «Вся книга сплошь — разговор о существе философии,» — ее вывод, с которым трудно не согласиться.

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.