«Ах, генерал, генерал, бедный мой мальчик…» (о романе Тимура Кибирова «Генерал и его семья», Индивидуум Принт, 2020)

«Генерал и его семья»  — книга большая даже на первый взгляд — более 600 страниц; на самом деле, она состоит из трех (не частей!) книг: «Анна и командир», «Amore! Amore!», «В конце концов» и обладает сквозной нумерацией глав (всего 34). Имея жанровый подзаголовок «исторический роман», книга вполне его оправдывает: эпоха советских 70-х, брежневское время застоя и стабильности, отодвинулась в прошлое и стала историей. И автор очевидным образом не просто хотел поведать семейную сагу, но показать на примере своих героев и их взаимоотношений атмосферу эпохи, воссоздать ее оптику, выявить противоречия и постараться осмыслить ее, оглядываясь назад из дней сегодняшних. Поэтому да, роман исторический — речь идет об истории советской страны и психологии советского человека, о конфликте тех, кто верил, и тех, кто верить уже не мог. 

Главный герой, генерал-майор Василий Иванович Бочажок, служит в военном городке Шулешма-5. Он вдовец, у него сын-старшеклассник и дочь-студентка московского педагогического института, которая на зимние каникулы приезжает домой (так начинается роман). Кстати, отмечу, что в романе кольцевая композиция: на первых страницах отец встречает дочь в аэропорту, подъехав близко к самолету на своей генеральской «Волге», а на последних — в этом же аэропорту будет провожать. Хотя на первый взгляд автор рисует своего героя чересчур иронично: «Крепенький такой, ядреный, радостный… внешний вид, несмотря на выслугу лет, самый что ни на есть геройский, можно сказать, молодцеватый или даже молодецкий. … Росточком вот только не вышел. Деликатно говоря — ниже среднего. Зато плечи — косая сажень, и грудь, натурально, колесом!», но чем дальше по ходу событий, тем больше он предстает как «хороший и честный человек», страстный любитель классической музыки, «светлый рыцарь», «несомненный герой» и неизбежно должен совершить свой подвиг. Генерал мог бы быть смешон (даже имя ему досталось какое-то анекдотическое), но он не только не смешон, но трогателен и даже нравственно высок. Автор выдерживает на протяжении всего романа интонацию доброй иронии, не опрокидывается в цинизм, и, преодолевая, перешагивая постмодернистское наследие, ступает на территорию искусства высокого примера, идеала и создает образ героя положительного, даже, пожалуй, нравственный образец (пусть и с кучей оговорок). 

Основной конфликт романа — классический — отцы и дети: генерал и его дочь Анечка (с сыном Степаном ситуация тоже конфликтная, но в меньших масштабах.) Кибирова интересуют мотивы поступков героев, и поэтому в тексте огромные предыстории, сначала Анечки, а потом и самого генерала (роман как будто волнами периодически откатывается назад). Чтобы объяснить, почему именно так сложилась судьба генерала, автор показывает его детство (голодное, трудное), формирование его характера и взглядов и то, как он вел себя в любви (счастливой, супружеской), в дружбе (верной), в учебе и на службе.  

Стиль — сплошная ирония, чуть ли не сказ, постоянные диалоги (в основном полемические) с читателем, с героями — иллюзия изящной болтовни. Да-да, в лучших пушкинских традициях («Татьяна, милая Татьяна, с тобой теперь я слезы лью..») — так льет автор слезы с Анечкой Бочажок, а порой и с самим генералом: «Ах, генерал, генерал, бедный мой мальчик…» Роман Кибирова — это огромное художественное — прозаическое и поэтическое — пространство. Стихами роман обрамлен и наполнен до краев. (Пожалуй, это пространство прозы лирической.) Например, эпиграфы к главам: Пушкин и Жуковский, Шекспир и Шиллер, В.Скотт и Ибсен, Рильке и Мандельштам, Есенин и Заболоцкий… К последней главе (она так и называется «последняя», без номера) — Т.Кибиров: и это логично, почему бы нет, в конце концов? (Помню, в конце 90-х для меня было несомненно, что Кибиров — лучший современный русский поэт.) Анна Ахматова становится ключевым персонажем, во всяком случае ее появление в романе (в книжной ипостаси) сыграет свою роковую роль. Так что роман силен не только образом главного героя, но и мощной укорененностью в пушкинской традиции, произрастанием из нее, почти списыванием у Пушкина: » А постановлением недавнего пленума ярем старинной барщины заменен легким оброком. Я иногда и сам уже не понимаю, почему же мы с Анечкой не благословляли судьбу…» Именем Пушкина можно оправдать все и оправдаться самим: «Да и за что любить-то? Ну вот за что?» (очевидно, родину; очевидно, спрашивает Анечка) — «Да за Пушкина же, в конце-то концов! За «Мороз и солнце, день чудесный», и «Буря мглою», и «Пора, мой друг, пора»!»

Текст романа пронизан цитатами и различными отсылками не только к Пушкину и 19 веку, но и к советской прозе и поэзии, ко многим фильмам, и это делает его еще более историческим, потому что он фиксирует огромный культурный контекст (энциклопедия советской жизни, памятник эпохе), пожалуй, уже не понятный без специального комментария поколению двадцатилетних (да и тридцатилетних тоже). 

По-советски доброжелательный и несколько рыхлый в своей избыточности текст. С одной стороны, автор несколько раз прямо говорит, что он в нем хозяин и вершитель судеб: «Свидание, с трудом организованное судьбой (ну мною то есть, я ведь тут выступаю в роли неотвратимого рока), было прервано в самом интересном месте!» Но постепенно создается впечатление, что роман берет верх над автором и затягивает его (да еще вместе с женой) внутрь, превращая в персонажа. И вот (глава 30) автор сидит с женой в кафе и ноет: «ныл о том, что роман никуда не годится и никогда не кончится, что мне он принесет только позор…». (Ну мы-то уже знаем, что роман принес совсем даже не позор, а вчера — второе место в Большой книге.) «Медленно и тяжко, со скрипом, с бесконечными остановками в чистом поле, но движется, движется к концу моя бедная книга». Вот эта медленность очень чувствуется в тексте: автор никуда не спешит, он вольно разгуливает по пространству романа, а порой как будто присядет на лавочку (ну или на пенек) и начинает исходить либеральным ядом политических обид. И в результате ловишь себя на неизбежном редакторском порыве — вот здесь бы сократить, и про Сталина, и про Гитлера, и про расстрелы в Таганроге, и всю переписку Шолохова со Сталиным тоже долой, а уж про Уроки русского тем более…. Но нет: «Моя книга, — кричит автор, — что хочу, то и ворочу… Не любо — не слушай, а врать не мешай!». Вздохнешь только и слушаешь, слушаешь:

Солнечное утро

В начале октября.

Неужели это

тоже было зря?

Неужели так же,

как и все вообще,

синева такая

канула вотще?

Неужель бесцельно

ельник освещен,

и напрасен ясень,

и бессмыслен клен?

Неужели тополь

тоже просто так

и никто не подал

этот тайный знак?

И ничто не значили

лесопарк и я

этим утром солнечным

в начале октября?

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.