О сборнике Романа Сенчина «Петербургские повести»

Название — прямая отсылка к Гоголю — провокационное, и за него Сенчину уже досталось от критиков. Прямо скажем, разумнее было бы назвать “Петербургские повести и рассказы”: из девяти текстов в сборнике более половины по жанру, скорее, рассказы. И не только петербургские, но и ленинградские, потому что время действия рассказанных историй с 70-х по нулевые.

Сенчин пишет о главном — о смысле жизни, об ужасе бессмысленного существования, о необходимости наполнять разумным содержанием каждый проживаемый день, о готовности к смерти, в конце концов. Для многих персонажей жизнь — “цепь одинаково мертвых дней”, и им лишь “суждено продолжать и продолжать невыносимую и единственную, длинную жизнь”, “и завтра и послезавтра будет так же”. Пошлость повседневной жизни, тоску муторного однообразного существования Сенчин умеет показать как никто другой. Большинство героев, с одной стороны, пребывают как будто в полудреме, спячке, но в то же время  страдают от своей механистичности, собственного автоматизма. Что делать с такой жизнью, герои решают по-разному: кто-то выбирает жизнь паразита и наркомана, решив в 27(!) лет, что уже “Пожили” (“Общий день”, “Ничего”), кто-то пытается начать действовать (“Один плюс один”), кто-то решается на трудную, но активную и радостную жизнь.

Рассказ (или все-таки повесть?) “Дочка”  показывает в конфликте двух героев, почти ровесников, противостояние разных способов проживания жизни — механистически правильного, безупречного, но скучного (Борис Антонович) и творческого, рискованного, порой нестабильного, но очень интенсивного, насыщенного (Сергей Стрельников). Отчим и отец девочки-подростка Алины, они сталкиваются, когда для нее наступает момент выбора, когда подросшая дочка неизбежно должна определяться, как она будет жить свою будущую взрослую жизнь.  

Первый и заключительный рассказы в сборнике — “Оборванный календарь” и “Ждем до восьми” — показывают героев в ситуациях за несколько дней/часов до смерти, когда ее неизбежность очевидна. Что думает, чувствует, вспоминает человек в такой момент? Как он готовится к неотвратимому? Что понимает про себя, когда “все в прошлом”? Автор умудряется быть одновременно беспощадным и деликатным по отношению к своим героям, достигая высокого уровня психологической достоверности и какой-то предельной доверительности, удивительной близости к читателю, от которой становится прямо-таки не по себе.

Герои книги — из разных социальных групп, но много приезжих, маргиналов, неустроенных в жизни людей. Неустроенность, неприкаянность, недовольство тем, что есть; стремление вырваться, выбраться, поиск лучшей доли (часто непонятно даже в чем она, эта лучшая доля) — доминирующий мотив сборника. И Петербург преимущественно бедный, не парадный: коммуналка (где окно в комнате забито фанерой), общежитие строительного техникума с его дикими нравами, опасные пустыри окраин, чебуречная и крошечное кафе, льдины на Неве и мрачный военкомат, жэковский красный уголок и холодный пронизывающий ветер на Невском. Ветер, кстати, гоголевский: “ветер — как у Гоголя в “Шинели” — налетал со всех четырех сторон”. И на герое, да, шинель.

Ощущение достоверности при чтении книг Романа Сенчина возникает не только благодаря его точному психологизму, но и за счет почти дотошного внимания к бытовым приметам времени. В безмятежно-советской “Дочке” мальчик в автобусе “бросил в ящичек кассы свои копеечки, открутил билетик”. Помните, эти автобусные кассы, в которых нужно было откручивать билеты?  А вот магнитофон шарп (правда, у меня был двухкассетник), на котором слушали (конечно же!) модерн толкинг — вот узнаваемо до боли, да-да, это мои семнадцать лет!

Сенчин не дает подробных портретных характеристик, почти нет описаний интерьеров (иногда просто перечисление предметов мебели в комнате), нет городских пейзажей, но вот сказать, во что герой был одет и сколько стоили котлеты, он не забудет. И пятак на метро становится для героя-дембеля символом возвращения к гражданской жизни: “Женька давно заготовил пятак, мечтал, что вот сейчас сунет его в щель турника, услышит приятный звяк и королем пройдет к эскалатору…” Но пятак-символ не срабатывает, герой вернулся в какую-то другую жизнь: “Пятак — ха-ха! Проезд с весны пятнадцать стоит…”

В холодной, равнодушной атмосфере  преимущественно зимнего Питера, преимущественно 90-х сенчинские герои очень много пьют и много курят, стремясь согреться, преодолеть леденящую питерскую тоску. Или пытаются уехать, как Женька Колосов (“Обратный путь”), —  

он идет в армию в надежде, что “повзрослеет, окрепнет, поймет, как жить”. Уезжает из Питера и Ромка, герой рассказа “Ничего”, но расставшись с одним приятелем-алкоголиком (Серегой), на новом месте быстро находит другого — Леху. Серега, как и добрая половина персонажей сборника, философствуют о том, что такое жизнь: “Неужели она только склон, и мы катимся по нему? … Знаешь, жизнь, мир, люди, все настолько чудесно, что я готов молиться на эти дела”. Многие герои хотят “очнуться”, “поймать хотя несколько минут, неповторимых, чудесных минут. Настоящих и ослепительных”, но лишь единицы (Сергей -”Дочка”, Алена -”Общий день”) готовы брать ответственность за свою судьбу и помогать другим.

Сборнику как-то не хватает предисловия, желательно авторского. Понятно, что Питер — общая почва (площадь, крыша) всех историй, но хотелось бы разъяснений и напутствий от автора-экскурсовода по этому художественному пространству. И еще: тексты создавались в разное время, некоторые в 1996 году, другие в 2000, 2006, 2018; под повестью “Обратный путь” стоит такая датировка: 1991-1992, 1998, 2020. Если присмотреться, то ощущается некоторая стилистическая расхристанность более ранних текстов по сравнению с недавними, стилистически плотными, уверенными. И одновременно понимаешь, что сборник — это некий масштабный (питерский) срез творчества Сенчина, почти за 30 лет.

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.