«Чтобы душа начала действовать» . О новом сборнике Романа Сенчина «Петля»



      Новый сборник Романа Сенчина “Петля” состоит из 10 на первый взгляд разноплановых рассказов и одной (заглавной) повести. В лаконичном и очень серьезном (до труднопонимания) предисловии “Моглось” критик Валерия Пустовая называет основной темой книги перемены. Сенчин отчасти с этим согласен: “Перемены — да — присутствуют во многих рассказах, хотя я лично не ставил перед собой  такой задачи: продемонстрировать перемены. Да и перемены вообще можно найти в любом тексте любого автора”. И тем не менее, похоже, критику удалось уловила суть, не столь очевидную для автора.
       Почему в связи с этим сборником появились оценки вроде “совсем другой Сенчин”? Возможно, читателю привычно, что сенчинские герои демонстрируют покорность судьбе, смирение, безропотное принятие новых (обычно тяжелых или несправедливых) жизненных обстоятельств. Привычны ситуации трагически безысходные, обрекающие персонажей на алкоголизм и преступления. В сборнике “Петля” появляется то, что Валерия Пустовая назвала “долгожданной альтернативой жизненных сценариев”. У многих героев появился выбор, они способны его осознать и действовать (менять или же не менять свою жизнь).

        Об этом по сути первый же рассказ — “Немужик”. У матери-одиночки в небольшом городе на Среднем Урале растут два сына от разных отцов — Юрий и Аркадий. Училище, армия, местный завод  — судьба старшего брата, да и почти всех парней в городе. Но Аркадий по своему характеру, по своей природной, внутренней сути (как выяснится позже — генетической) — иной. Сенчин наделяет его “душевным воображением”: услышав песню Егора Летова, герой “чуть не заплакал” — “слова … рождали тоску совсем другого свойства, чем донимавшая его обычно. … Если бывает угнетающая тоска, то должна быть и возвышающая”. Поступив в областном вузе на психологический факультет, Аркадий увлекается антропологической архитектурой и дизайном: новое направление — “создавать здания и пространства внутри и вокруг них такие, чтобы человек был по-настоящему счастлив. … Счастье — это ведь не валяться сутками перед плазмой, счастье — желание делать что-то с удовольствием”. Аркадий цитирует Аристотеля: “Деятельность души в полноте добродетели”. В образе этого героя, на мой взгляд, принципиально важно, что он хочет счастья не только для себя лично, но и для других, прежде всего для мамы: “Аркадий поклялся маме, что изменит ее жизнь. … Он сделает  маму счастливой”. Он достигает профессионального успеха и обеспеченности; он построил уже несколько домов, куда был бы рад переселить маму из ее убогой квартирки в хрущовке. Но мама Аркадия (да и брат) не приемлет счастье, которое стремится подарить ей сын. “Душевное воображение” Аркадия играет с ним злую шутку: конфликт возникает между воображаемой им мамой и реальной. В жизни часто случается как раз наоборот: нередко родители придумывают своим детям жизненные программы и возлагают на них нелепые ожидания, то есть живут с воображаемыми детьми. А герой Сенчина придумал себе воображаемую маму. Мама же реальная не готова к переменам; она как будто нарочно держится за привычный, унылый образ жизни — ей не подходит “счастье” сына. (Рассказ  “Немужик” — многоплановый, и, помимо темы отношений сына и матери и выбора “разного” счастья, в нем хватает неожиданных поворотов.)
        В рассказе “Девушка со струной” героиня, как раз, наоборот, помогает стать снова здоровым и счастливым любимому человеку, но не способна стать счастливой сама. Внезапное изменение двух судеб показано и в заключительном рассказе-эпизоде “Полчаса”, наполненном поначалу смехом и комическими ситуациями, но мастерски развернутым Сенчиным к неожиданному (но привычному для автора) трагическому финалу. Героиня рассказа “Долг”, хотя и испытывает “грусть и усталость” от надоевшей работы (“Ну зачем тогда вы здесь, если все надоело?”), ясно понимает возможность иного сценария своей жизни, но все-таки осознанно от нее отказывается. Рассказы из этого сборника заставляют задуматься о выборе. Когда нужны перемены? Оставить все, как есть, и терпеть или же срочно вырваться из монотонного, механистического существования? Как правильно? При чтении неоднократно вспоминалась известная (существующая во многих религиях) молитва: “Господи, дай  нам терпение и силу принимать со спокойствием то, что нельзя изменить. Дай нам мужество изменить то, что должно быть изменено. И дай нам мудрость отличать одно от другого”.
        “В залипе” можно было бы назвать “Как убить день”: персонаж весь день не может выбраться из интернета, как когда-то Обломов из своего халата. Сила воли героя как будто подавлена в информационном поле, и изменение — переход от чтения к написанию текста — так и не происходит. От пассивного потребления информации герой не может перейти к действию активному — созданию текста; и эта неспособность вызывает у него чувство вины (“я не работаю”). Рассказ длинный, тянущийся, липнущий написан как будто, чтобы расколдовать себя от подобного залипания. Читая, отследила растущее раздражение: так и хочется сказать герою: да расслабься уже, разреши себе сегодня это залипание. Так нет, он еще и оправдывается! Цепляясь вниманием за очередной интересный факт, объясняет: “Мне действительно любопытно”. Винит себя и оправдывается! К психотерапевту таких персонажей!
      Кто герои рассказов? Мастерство позволяет Сенчину “залезть” в кого-угодно: в четырехлетнего мальчика в рассказе “А папа?”, в неприкаянного немолодого учителя (“Ты меня помнишь?”), в Антона Дяденко (в котором легко узнается Аркадий Бабченко). Но в большинстве историй все-таки — “пишу о человеке,… имея в виду себя” — герой трудно отделим от автора, наделен его именем и жизненными обстоятельствами. Как в такой ситуации проводить границу между художественным образом и реальным человеком я попросила прокомментировать самого Романа Сенчина: “Течение “новый реализм”, к которому я имею отношение, еще в начале 00-х заявило о предельной честности автора, о минимуме игры. Да, если даже захочешь написать стопроцентного себя, то не получится — текст заставляет что-то придумать, что-то выбросить или добавить. Но твердить о том, что “я” в книге и я как автор, это абсолютно разные люди — нельзя. В любом персонаже много от автора, волей или неволей каждому он придает свои черты, свои мысли. Что уж говорить о повествовании от первого лица. Прятаться не стоит. В рассказах “Долг”, “В залипе” действительно описан я сам, но не стопроцентный. Как и во многих вещах до этого”.
        В заглавной  повести сборника — “Петле” — на поверхности прочтение: тот, кто занимается политикой, лезет в петлю. Это многим известная недавняя история с инсценировкой в Киеве смерти Аркадия Бабченко (в тексте — Антона Дяденко). Герой тоже стремится к переменам; Сенчин убедительно показывает его “истощение физическое и душевное”, его потерянность, его стремление уехать прочь из России, уехать неизвестно куда — странствие по случайным вообще-то странам — Чехия, Израиль, Украина. Признаюсь, так и остается непонятным, почему же герой соглашается на инсценировку. От безысходности? И еще: обычно, читая, романы и рассказы Сенчина, быстро, почти автоматически настраиваешься на сопереживание, сочувствие персонажу, но почувствовать эмпатию к Антону Дяденко не получается, скорее наоборот, ловишь себя на отвращении. В этом ли был авторский замысел?         Писать художественную прозу о современности; давать художественное осмысление тем событиям, которые буквально вчера были в новостных лентах и на страницах газет, — занятие не из легких. Примеров неудачных актуальных романов о современном социуме, написанных писателями-журналистами, предостаточно. Современность принадлежит журналистике и плохо вмещается в пространство художественных смыслов. И уровень читательских требований к такой прозе (не только к ее изобразительной стороне, но и к этической) значительно выше. Как правдиво и образно показать размышления, переживания, конфликты людей, прототипы которых столь узнаваемы (Антон Дяденко, Трофим Гущин, Андрей Шурандин)? Сенчин берет на себя эту ответственность — о результате судить читателю. Авторский комментарий: “Мне интересно и важно писать о современной жизни. Буквально о том, что или только что случилось, или происходит сейчас. … В книге “Дождь в Париже” многие страницы посвящены 1970-2000-м. Я писал с удовольствием, но понимал, что ворошу пусть и дорогой, но пепел. Сгоревшее и остывшее прошлое. А сейчас меня тянет к горячему и живому настоящему”.  
      Итак, “новый” ли Сенчин? Нет, Сенчин прежний, “старый” (если угодно), уверенно обходящийся с языком и владеющий некой писательской тайной, дарящей текстам жизнь. Просто раньше предметом его изображения в основном становилось прошлое, “дорогой пепел”, а теперь он пишет о новом, о сегодня, о сейчас. Из рассказа “В залипе”: “Я часто повторяю: “в прошлой жизни”, “в позапрошлой”, — но на самом-то деле жизнь одна, и я тот же самый, что был десять, тридцать лет назад. И пишу, по сути, одну и ту же книгу. Уверен, что честную и искреннюю”.

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.