Про книгу Ольги Елагиной «Контурные карты»

“Контурные карты” — сборник более сорока коротких (иногда очень коротких — на полстраницы) рассказов, на первый взгляд, объединенных тематикой путешествий. Легкость слога, активное внимание рассказчика, а также сочувствие, сопереживание героям придают рассказам Ольги Елагиной те утешительные, сострадательные интонации, которые нам знакомы по “Дням Савелия” Григория Служителя и  рассказам Арины Обух.

Однако с первой же страницы (“Вместо предисловия”) читатель получает отсылку к “Бегунам” Ольги Токарчук: “Мой мозг бесконечно прокручивал маршруты… мое движение постепенно превратилось в бегство. И едва приехав на новое место, я уже хотела его сменить — ведь самое интересное всегда находилось за горизонтом”. Как и героиня Токарчук, повествователь(ница) Елагиной осознает эту тягу к перемещению, “жажду передвижений” как зависимость, патологию. Перед нами образованная женщина-европейка, следующая представлениям той части современного западного общества, которую психологи и социологи назвали  liquid society  (жидкое, подвижное общество): легкость передвижения, постоянная мобильность, отсутствие серьезных привязанностей. География “Контурных карт” широка и фрагментарна (“Разглядеть можно лишь фрагменты, и так будет всегда” — Токарчук): США и Израиль, Франция и Испания, Куба и Финляндия… Но героиня лишь иногда объясняет, как оказалась в той или иной стране — например, поехала вместе с подругой на языковые курсы в Барселоне. Но чаще перемещения объяснений не требуют — мобильность подразумевается.

Однако при масштабной географии “Контурные карты” — не путеводитель, и даже не травелог. Предмет изображения в рассказах — человек, его характер; истории людей, ситуации (порой нелепые и смешные), в которых характер обнажается. И в этом Ольга Елагина наследует Токарчук: “Цель всякого моего паломничества — другой паломник”. Страны и даже их национальная, особая атмосфера присутствуют, но скорее как фон, декорация, задник. “Джоконда  улыбалась своей мерцающей улыбкой, но сосед интересовал меня куда больше”.

Вот этот интерес к соседу, попутчику, случайному знакомому — главное для наблюдательницы (иногда наблюдателя) в рассказах Ольги Елагиной. Не только наблюдать, но и слушать, задать верный вопрос, проявить эмпатию, дать возможность собеседнику высказаться и в награду получить историю. На финском горнолыжном курорте в новогоднюю ночь героиня услышит рассказ женщины, которая на спуске с Эвереста забирает баллон с кислородом у потерявшего сознание мужа, потому что только так она сможет выжить… (“Горная болезнь”).

Американец Джон снимает в Москве комнату и старательно учит русский язык (героиня — хозяйка квартиры) — постепенно выясняется, что он влюблен в русскую девушку Катю и учит язык, чтобы лучше понять ее: “Она совсем сумасшедшая. И вовсе не милая. … — Она живет так, как будто готова ко всему самому хорошему и самому плохому одновременно. Она ждет, что в любой момент с ней может случиться что-то чудесное или, наоборот, что она может все потерять. Все полностью потерять, понимаете? И от этого ей весело. Не знаю, как объяснить лучше. — Ты хорошо объяснил, Джонни” (“Ураган Катрин”).

От повседневных, простых и грустных ситуаций в рассказах всего шаг до философских обобщений. Иногда автор оставляет эту возможность читателю, а иногда обозначает его сама. В Тель-Авиве пожилая, давно потерявшая память женщина вяжет бесконечный шарф своему сыну, преподавателю математики в университете и каждый день провожает его в школу: “Она не знает, что находится в Израиле, не знает, какой сейчас год и сколько лет ее сыну. Каждое утро перед работой Саша распускает все, что она связала за день, отдает маме узловатый клубок и усаживает ее во дворе. …. Женщина вяжет шарф своему сыну. Жизнь продолжается, пока длится это движение, пока не закончена работа. И если бы меня попросили показать, как выглядит Вечность, я бы привела вас к этой женщине и сказала бы: “Вот” (“Шарф длиною в экватор”).

“Контурные карты”, выпущенные издательской группой “Традиция”, перекликаются, конечно, с русской классикой. И не только потому что Гоголь и Чехов названы, а Тургенев процитирован. Чеховский образец угадывается во многом: краткий рассказ-ситуация, проявляющий суть характера; простой синтаксис, живая разговорная речь и, главное, грустная, сострадательная, ироничная тональность. Как будто в чеховских рассказах появилась наблюдательница, я-повествователь, замечающий нелепых и трогательных чеховских недотеп в 21 веке. Наиболее ярко это видно в рассказах про Лиссабон — “Тоска по империи” и “Сеньор до свидания”.  “На краю континента”, “в месте, где обрывается жизнь” обитают люди ушедшей прекрасной имперской эпохи, и их тоска, их меланхолическая грусть созвучна чеховским героям ушедших дворянских усадеб. А вот “сеньор до свидания”(senior do Adeus): “Седой, высокий, в длинном черной пальто и очках в черной пластиковой оправе. Он был очень опрятен и не походил на городского сумасшедшего. … Он стоял на тротуаре и махал проезжающим машинам. Иногда посылал воздушные поцелуи. Иногда машины сигналили ему в ответ или притормаживали. Это длилось не один час. Пожилой сеньор смотрел на дорогу и махал. Не в общем, а адресно — иногда наклоняясь, чтобы разглядеть лицо водителя”. Человек не прагматичный и не рациональный, но дарящий настроение: “Иногда очень важно, чтобы вам просто помахали”.

На мой взгляд, несколько выпадает из общей тональности рассказ “Смерть в Венеции” — карикатурностью названия и сюжета и явным отсутствием наблюдателя. Особняком стоит и заключительная группа рассказов — “Рассказы, написанные в аэропортах”. Основная часть рассказов в книге сгруппирована по названиям стран, а финальные (хотя и замечательные сами по себе) производят впечатление, что их несколько притянули к общей тематике. Например, чудесная летняя “Диоскуриада” — любовный треугольник на даче: профессор-археолог, его аспирантка и влюбленная в него соседка Галя (наблюдательница в этом рассказе — четырнадцатилетняя племянница Гали) — дополнена в самом конце сценой случайной (и ничего не добавляющей, и так все ясно) встречи в аэропорту.

“Контурные карты” — призыв к остановке и осмыслению. С первой страницы книга заявлена как самотерапевтическая, как способ избавиться от “жажды перемещений”, “бегства”. “Как я избавилась от этой зависимости? Написала книгу”. Эта (очевидно, главная) идея “Контурных карт” сформулирована героем рассказа “Человек, который остановился”: в связи с извержением вулкана в Исландии многие пассажиры вынуждены ожидать в аэропорту свои отложенные рейсы, и две подруги замечают в этой толпе неожиданно радостного человека:

“ — Кажется, вы здесь единственный довольный человек, — язвительно заметила Марина.

— Это правда, — с готовностью согласился он. — Мне нравится этот вулкан. Я полностью на его стороне.  

— И вас не расстраивает, что рейс отложили?

— Нисколько. Мои передвижения в пространстве давно потеряли смысл”. Далее разговор идет о том, что в связи с глобализацией многие “привыкли постоянно находиться в движении”, что происходит “стирание различий между всем”, “стирание иерархий и чувств”, а остается только “приветливость и политкорректность”. И этот довольный человек предлагает простое решение — остановиться. Когда проснулся вулкан, многие “вдруг оказались без расписания и без планов. У них появилось вынужденное свободное время. Время оглядеться. Это такая роскошь в наши дни. Может быть, они что-то поняли… очень может быть”. Звучит очень актуально, не правда ли?

И в заключение, не могу не отметить удачный выбор названия и прям-таки изящное оформление книги: посмотрите на оглавление — каждая страна обозначена маленьким, но показательным рисунком-символом. Но взгляд корректора тексту не помешал бы — к сожалению, встречаются опечатки.

(отзыв был опубликован в ex libris)

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.