Ощущение веселого и осмысленного покоя (о романе А.Макушинского «Пароход в Аргентину»)

Роман “Пароход в Аргентину” (2014) рассказывает о судьбе известного архитектора Александра Воско (Александра Николаевича Воскобойникова 1901-1989), с которым герой-повествователь (наделенный автором чертами своей биографии, например, написавший романы “Город в долине” и “Макс”) знакомится во время своей первой поездки из Москвы в Париж осенью 1988 года. Эта их единственная встреча, в конце которой Александр Воско дает герою дружеский совет-наставление: “Постарайтесь быть счастливым в жизни, если у вас получится”, — становится завязкой истории.

Все дальнейшее повествование — реконструкция жизненного пути Александра Воско, которой герой-повествователь начинает методично заниматься с осени 2007 года, после длительных разговоров с его сыном, Пьером (во время совместных прогулок по Мюнхену). “Ощущение веселого и осмысленного покоя”, наполненного профессиональной реализацией и гармоничной семейной жизнью и дружбой, — идеал счастья, который смог осуществить в своей судьбе Александр Воско. Рисунок этой непростой, но в итоге счастливой судьбы — главный интерес повествователя и то, что движет сюжет.

Беседы и переписка с Пьером, чтение книг о Воско и альбомов по архитектуре, рассматривание старых семейных фотографий, пара интервью, воспоминания коллег (Жан Лаваль), чтение теоретических статьей Воско по архитектуре, поездка с дочерью Александра — Вивианой в Лангедок (в дом, который Воско перестроил и где прожил последние годы жизни) и обнаружение там его набросков к автобиографии и писем его второй жены, Марии и, наконец, посещение выставки в Париже, организованной в 2011 году к 110-летию Александра Воско — все это и составляет содержание романа.

Название — “Пароход в Аргентину” — обозначает ключевой, переломный момент в судьбе Воско. В 1950 году Александр уплывает из Европы с ощущением отчаяния, жизненной неудачи: “Замысел жизни был разрушен, оставалось только отчаяние”; он уверен, что едет в Аргентину умирать (“Я плыл умирать в Аргентину…”). Но неожиданно на этом пароходе оказывается друг его детства — Владимир Граве, тот самый человек, с которым в тринадцатилетнем возрасте они и создавали “замысел жизни”, мечтая стать строителями. Владимиру довелось пережить гораздо более тяжелые испытания, чем Александру, но он не утратил оптимизма и жизнелюбия; его душевных сил хватает и на поддержку других. Именно об этой встрече рассказывает Воско герою-повествователю во время их единственной встречи. “Встретились и встретились, сказал он тогда, что же еще рассказывать? Самое главное уже случилось, чудо произошло”. Таким образом роман становится историей о преодолении отчаяния: “Александр Воско стыдился своего собственного отчаяния, разрешившегося этой встречей…”. По сути, чудо этой встречи, выдернувшей Александра из отчаяния, приводит его к размышлениям о Всевышнем: “Я понял, что все устроено не так, как мы думаем, что есть кто-то, управляющий нашей жизнью, благожелательный к нам. Я понял это не разумом, но кожей, и печенкой, и сердцем, и еще какими-то частями тела, глазами, руками. Разумом я бы не согласился с этим, после всех потерь, всего зла, которое мне довелось пережить и увидеть”.

С того момента тема случайных (чудесных) совпадений приобретает в повествовании особый вес  — она значима как для Воско, так и для повествователя: “…ироническая неуловимость смысла … роднит архитектуру, создаваемую Александром Воско, с теми по видимости случайными совпадениями, которые так сильно занимали его и, поскольку я занялся им самим, начали занимать и меня…” И повествователь принимает решение о написании романа после невероятного совпадения — случайной встречи на выставке с некой Мариной, мама которой была знакома с Владимиром Граве: “Я в тот день…окончательно решил писать то, что теперь пишу… Я чувствовал, что нахожусь в его мире, в мире смыслов и случаев, совпадений и соответствий…”

В романе интересны и время, и пространство. Воско — архитектор, и он одарен не только хорошим вкусом и талантом художника, но и каким-то необычным (пожалуй, гениальным) восприятием пространства, ландшафта, и многое в романе дано сквозь призму его особого видения. А время — исторические события 20 века (обилие имен исторических деятелей), этапы жизни персонажей, смена поколений и, наконец, временное пространство текста. Показательна, например, такая цитата: “…они прошли затем мимо той пиццерии, где вечность спустя и вечность назад познакомился я с Вивианой”. “Вечность спустя” — это 1988 относительно 1960, а “вечность назад” — это события второй главы относительно событий пятнадцатой. И еще роман радует точностью дат, рассчитанностью по календарю; при том, что рассказ не линейный, всегда понятен возраст любого героя.

К стилю есть вопросы. Во-первых, постоянно спотыкаешься об инверсии “познакомился я с Вивианой”, “где через пару лет после фотосессии утонул он”, “куда обычно захожу я”. Зачем, с какой целью подлежащее меняется местами со сказуемым — непонятно. Во-вторых, автор заметно экономит точки. Я люблю читать прозу Газданова или, например, Пруста, богатую длиннотами, и меня обычно не испугать предложениями в 35 или 50 строк, но на предложении в пять (!) страниц (стр 215-220) — я возмутилась. И хотя его длину можно оправдать смыслом — оно описывает непрерывное бегство Владимира Граве после войны — (и если предложение вдруг оборвать, то, кажется, здесь оборвется и жизнь героя), но прочесть на одном дыхании — все равно невозможно. При реконструкции судьбы Александра Воско фантазии повествователя порой неудержимы: “глядя на гуачо, скакавших куда-то по косогору”. Ох, не знаю, есть ли в Аргентине косогоры, но при таком лексиксичеком выборе воображение упрямо рисует российский пейзаж. И постоянные “подумал он, думаю я” — безусловно, необходимые, создающие как бы двойную оптику, но неизбежно утомительные.

На уровне ощущений автор стилистически погружает читателя в глубокое, медленное (и даже вязкое) спокойствие,  которое столь привычно в Европе и так трудно вообразимо в России. Текст романа пронизан европейскими влияниями не только на мировоззренческом, но и на языковом уровне. Прежде всего, эпиграфы: каждую из 15 глав предваряет эпиграф на английском, немецком, французском или итальянском языке. Это цитаты из Шекспира, Новалиса, Вордсворта, Элиота, Сальваторе Квазимодо, Филипа Ларкина…. Они указывают не только на ключевые идеи и темы глав, но что гораздо важнее — создают определенный литературный (европейский) контекст рассказанной истории. Однако иностранные языки — преимущественно немецкий и английский — активно вмешиваются в русский текст в качестве уточнений. (Признаюсь, в русской прозе встречаю такое впервые.) Автор как будто не полностью полагается на русское слово и привлекает в помощь, в скобках, его иностранный аналог: “…эти рыдания и слезы (Schluchzen und Tränen) пришли потом”, “я был глуп и самонадеян (dumm und selbstbewusst)”, “то балтийские мои дюны, серое мое море (meine baltischen Dünen, mein graues Meer…)”, “…моему отцу хотелось показать мне эту страну, свою родину (this country, his native land), мы ведь жили в остзейском крае, в Риге, на Взморье (on the sea-side), а это не совсем Россия…”. Главные герои романа владеют несколькими языками и общаются друг с другом то на русском, то на немецком, то на французском, то на английском. Обычно эти иноязычные уточнения как раз маркируют, на каком языке в данном эпизоде говорит, пишет или же думает герой.

На мой взгляд, досадно, что в этот, вообще говоря, тонкий и умный роман вмешиваются антисоветские мотивы. Для героя-повествователя СССР — это “драконово царство”. Но эта заявленная, обозначенная позиция не находит никакого развития и разрешения. Тогда зачем она? В отличие от повествователя, Александр Воско, навоевавшись в ранней молодости за белых, в дальнейшем держится в стороне от политики и сосредоточен на творческой, профессиональной реализации, что не может не вызвать уважения. Возможно, Воско как раз и становится интересен повествователю тем, что он поднимается над веком, над политикой и ищет смыслы жизни, реализует их в архитектуре: “Мы ищем в архитектуре того же, что мы ищем, в конце концов, в жизни…Мы обречены … на поиски некоего смысла (a sort of sense). Мы не можем его высказать, но мы можем его осуществить (realise)…. Никто не сумеет, наверное, сказать,  привносим ли мы в мир этот смысл или открываем какой-то смысл, миру изначально присущий. И то, и другое верно”.

Признаюсь, читала “Пароход в Аргентину” с установкой уяснить авторскую манеру, чтобы проще было подобраться к “Предместьям мысли”(2020), книге повествующей о русском философе Николае Бердяеве и его общении с французским теологом Жаном Маритеном. Мне давно интересна и бердяевская философия свободы, и идеи человеческого бунта Камю (о нем там тоже идет речь), поэтому слушаю сейчас предваряющий (отчасти презентирующий) книгу курс лекций “Вольные размышления о вольных философах” (3 лекции).

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.