О романе Ольги Токарчук «Бегуны» (перевод с польского И.Адельгейм)

Роман “Бегуны”,  за который Токарчук получила в 2018 году Международную Букеровскую премию, на первый взгляд воспринимается как нестандартный хаотичный травелог. Сразу скажу, что в нем затронута тема паломничества, и этим он неизбежно напоминает романы Зебальда, прежде всего, конечно, “Кольца Сатурна”. Но, читая Зебальда, можно легко представить себе маршрут героя (что я собственно и сделала два с половиной года назад, распечатав карту восточного побережья Англии). А вот у Токарчук принципиально иная установка: “… следует соблюдать осторожность. Лучше избегать названий, хитрить и лукавить, с осторожностью раздавать адреса — так, чтобы никого не соблазнить на путешествие”. Роман состоит из 116 небольших (иногда это одно предложение, а иногда, например, письмо) главок-фрагментов, причем каждая последующая может оказаться продолжением предыдущей, или новым эпизодом, или же продолжением оборванной когда-то ранее истории. Роман-констелляция, по словам самой Токарчук.

“Бегуны” — роман философский и психологический: Токарчук излагает  свои истории как будто Мастер рассказывает притчи, чтобы привести своих учеников к пониманию неких смыслов. На смыслы роман богат. Прежде всего, это тихий, спокойный (без истерики) вызов механистичности человеческого бытия; ежедневной определенности маршрута. Капитан небольшого парома, курсирующего по прямой линии между островом и материком, однажды разворачивает его и направляет в открытое море. Возможность выбора. Выпасть из шаблона. Свобода. Пространство и время. Счастливая случайность оказаться в правильном месте в нужное время. Персонажем нескольких историй становится древнегреческий бог счастливого мгновения Кайрос: “кайрос  — неуловимый миг удачи, который всегда наступает неожиданно… Кайрос обращает внимание человека на тот благоприятный момент, когда нужно действовать, чтобы достичь успеха… В руках он обычно держит весы, что символизирует справедливость судьбы, посылающей удачу тем, кто ее заслужил”.

Автор принципиально отказывается от логически последовательного (традиционно-европейского) повествования. Притчи, дзен, адвайта. Обман читательских ожиданий. Токарчук якобы проговаривается: “Права ли я, что рассказываю? Не лучше ли … изъясняться не историями, а четкой логикой лектора?”. Нет, линейный сюжет не для нее. Констелляция. Объемная расстановка. А линейность — это тюрьма, страшное, жестокое ограничение: лифт — “раздается его отчаянный визг, визг существа, запертого в двумерном пространстве, где можно перемещаться только вверх и вниз…”

Общепринятый взгляд на мир — не единственно возможный. Существует много точек зрения на происходящее. А возможно, существует и множество различных реальностей. Позволить себе думать и видеть иначе. Одна из наиболее подробных — разорванная пополам — история Куницкого, приехавшего с женой и маленьким сыном отдыхать на небольшой остров. Перед возвращением домой жена и сын исчезают. На три дня. Потом как-то находятся. Но суть в том, что Куницкий не может понять, не может объяснить себе это их трехдневное отсутствие. И не приемлет те варианты объяснений, что предлагает ему жена. (например, “Бывает, что люди ненадолго исчезают, разве нет?”) Так в его представлениях о жизни появляется “отверстие, пауза”. “Куницкий знает, что ее можно было бы заштопать словами”. Однако этого не произойдет. Нет, наоборот, “отверстие” спровоцирует в сознании героя сдвиг восприятия мира (поменяет точку сборки — привет Кастанеде): “И вдруг что-то происходит. … просто в какое-то мгновение все вдруг видится по-новому. … Может, он открыл какое-то новое зрение, другую Перспективу… Он всегда знал, что хочет. А теперь не знает. Ничего не знает, не знает даже, что именно должен знать…” То, что подобная трансформация возможна, — одна из самых значимых и красивых идей в “Бегунах”.

Голос повествователя в романе — женский. И эту героиню автор(ка) наделяет двумя странностями (читай — патологиями): постоянной потребностью, охотой к перемене мест и интересу к человеческим уродствам, дефектам (и здесь мне закономерно вспомнились фотографии Дианы Арбус). Тема уродцев оказывается тесно связанной с идущей из 17 века и проходящей через весь роман темой изучения строения человеческого тела и его сохранения после смерти (пластинации). В качестве приложения к роману — итинерарий (в первичном значении — жанр христианского путеводителя, описывающего Святую землю) — список девяти различных патолого-анатомических и медицинских музеев, включающий и Кунсткамеру в Петербурге. История создания базовой коллекции Кунсткамеры, покупка ее Петром I в Голландии в 1697 году и доставка морем в Россию — все это есть в “Бегунах”.

1542 год, по мнению автора, становится переломным для представлений европейских жителей об устройстве мира — устройстве внешнего и внутреннего. Начало новой эпохи связано с появлением двух научных трудов: первые главы “De revolutionibis orbium coelestium” Коперника (“О вращении небесных сфер”) и весь “De Humani corporis fabrica” Везалия (“О строении человеческого тела”). Далее в романе появляются голландские анатомы Филипп Ферейен и Фредерик Рюйш (у которого Петр I и купил коллекцию), и даже “шлифовальщик линз” философ Спиноза, утверждающий, что “тело и душа являются частью чего-то большего и общего, состояниями одной и той же субстанции”. История жизни Ферейена, создателя огромного анатомического атласа “Corporis Humani Anatomia”, рассказанная его учеником Виллемом ван Хорссеном и дополненная письмами к ампутированной ноге, становится, пожалуй, центральным эпизодом композиционной структуры романа, важнейшим элементом констелляции. Автор(ка) доверяет Филиппу ключевые идеи книги: “разум велик не своей логикой, но своей интуицией. Познавая интуитивно мы сразу обнаруживаем детерминистический закон существования всех вещей. Все, что обязательно, не может быть иным. Как следует осознав это, мы испытаем огромное облегчение и очистимся. … Мы должны лишь отказаться от примитивного стремления судить о том, что хорошо и что плохо, точно так же как человеку цивилизованному следует отказаться от примитивных инстинктов — мести, жадности, вожделения. Бог, или природа, не добры и не злы…”

“Бегуны”- роман многоплановый, разноуровневый. При всей идейной наполненности, он еще и познавательное чтение:  из сносок есть шанс узнать, что такое, например, эйдетическое воображение, латеризация, перенос, аппроксимация (терминологии — в изобилии) и кто такие Посидипп, Луиджи Лаблаш, Дельфина Потоцкая…. Много и актуальной современной тематики: экология, права животных, расизм.

Выросший из европейской традиции, текст дарит множественные, порой совсем неожиданные литературные ассоциации. Помимо упомянутого Зебальда (интенсивность наблюдения и размышления), слышны настроения романов Уэльбека (не “Покорность”, а скорее, “Возможность острова”), “Слава” Даниэля Кельмана (попытки преодоления шаблона) и совсем неожиданно — “Практика вольных путешествий” Антона Кротова.

Но, безусловно, главное в “Бегунах” — это движение; философия и психология, этика и практика пространственных перемещений. Объект изображения — “человек странствующий”, паломник, забывший свой адрес. Поезда и автомашины, корабли и паромы, и, конечно, — самолеты, самолеты. “Мобильность становится реальностью”.  Мобильность становится стилем жизни или хотя бы кратковременной передышкой в рутине. Поездки без конкретной цели — освобождают: “Никого не знать и не быть узнанным. Выйти из собственной жизни, а после вернуться — целым и невредимым”. Книга в этом плане почти опасна, ибо директивна, повелительна: “Двигайся, двигайся!”, “Не бойся!”, “Забудь адрес!” Некоторые мотивы проговариваются повторно , например “Бояться нечего” (когда-то именно такой плакатик висел у меня дома на стене) дублируется эпизодом, в котором героя зовут Небойша (Не-бойша, не бойся).

Бегуны — это целая идеология: “Бегите, покиньте дома, уходите, бегуны, ибо только так избежите вы силков антихриста… тираны всех мастей принуждают к оседлой жизни всех свободных людей, клеймят адресом… Они хотят обуздать мир с помощью штрихкодов, на каждую вещь наклеить этикетку…”Бегуны опознают “своих” в потоке пассажиров (эпизоды в московском метро). Их бегство, их движение необходимы; они как кровь, постоянно циркулирующая в едином теле человечества. “Такое ощущение, что мы участвуем в театре великого тела…”

Бегун у Токарчук осознанный, и это бегун наблюдающий. “Целый день ходила, смотрела и слушала”, “понаблюдала краем глаза и ушла” — основные занятия главной героини. “Видеть значит ведать”. Но человеку позволено “разглядеть лишь фрагменты мира, и так будет всегда”. Полнота восприятия, виденья недостижима, сколько бы мы ни путешествовали. Внимание субъекта не способно охватить весь мир.  Роман завершается знаковой сценой в зале ожидания в аэропорту: увидев, как один из пассажиров достает свой блокнот и начинает делать записи, главная героиня действует зеркально: “Тогда я тоже вынимаю свой бортовой журнал и заношу туда этого пишущего мужчину… Не стесняйтесь, думаю я о других, о тех, что ждут посадки, достаньте свои дневники и пишите. Ведь нас много — записывающих. … Давайте записывать друг друга… давайте обменивать друг друга на буквы… подвергать друг друга пластинации, погружать в формалин фраз”. Субъект и объект наблюдения взаимно обмениваются ролями и вниманием. И тогда “Неважно, где я. Все равно, где я. Я — есть”.  Давайте записывать, ибо “Грех рассказанный — отпущен. Рассказанная жизнь прожита не зря.” А “кто не научился говорить — тот навеки в ловушке”.

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.