Глубина и высота. О романе Александра Иличевского «Чертеж Ньютона»

  Иногда книги со мной шутят. Персонаж, мелькнувший эпизодически в только что прочитанных “Бегунах” Ольги Токарчук, внезапно оказывается главным героем романа Александра Иличевского. Судите сами — у Токарчук в главе “Темная материя” главная героиня разговорилась в самолете с попутчиком: “Он физик. Читал курс лекций, теперь возвращается домой. … Занимался он темной материей. Мы знаем о ее существовании, но не можем коснуться при помощи какого-либо инструмента. Доказательства явственно просматриваются в сложных расчетах и математических выкладках. … Темная же материя — повсюду, — утверждал человек в дырявом носке, — здесь, рядом с нами, вокруг нас. … Хуже всего, что мы не знаем, что это такое. И зачем оно нужно.” А вот начало “Чертежа Ньютона”: “Я занимаюсь проблемой темной материи и много езжу по миру, принимаю участие в работе различных научных сообществ…Темная материя напоминает само сознание: его еще никто на смог локализовать в пространстве, хотя влияние сознания на наблюдаемый мир огромно”. (И кстати, легко представить героя в рваном носке, потому что про его одежду в тексте нет ничего — автору просто не важно, как он одет.)

  И по жанру роман Иличевского сходен с “Бегунами” — поначалу предстает динамичным травелогом. Близки идеи романов относительно того, что наука о Вселенной, прежде всего подразумевает знание о глубинном устройстве человека и сознания. Однако более прочего их сближает сходство ключевой проблемы: конфликт между рациональным и мистическим мировоззрением, утверждение многомерности, многоплановости мира. Впрочем, Иличевский как раз старается преодолеть этот конфликт, и его роман может быть прочитан как призыв к сотрудничеству физиков и лириков; призыв к объединению религиозного и научного подходов. (А идея эта более, чем актуальна — недаром вот уже несколько лет именно об этом говорит Далай-лама.)

  Главный герой, как обычно у Иличевского, — авторское alter ego и сходен с героями прошлых романов (разве что, стал мудрее). Московское жилье на Пресне, научная станция на Памире и собака-волкодав уже знакомы читателям. Такие моменты узнавания придают роману привкус новой части знакомого сериала. Сериала интеллектуального, потому что с каждым романом вопросы, обращенные автором к миру, становятся все серьезней. Поиск смысла, познание сути превыше всего (для этого и нужно объединение научных и духовных усилий). Озарения и осмысление, понимание и создание нового видения — задачи главного героя. “… одно дело собирать данные, и совсем иное — уметь их прочитать и обработать; мое ремесло — понять данные лучше других”. Смысл как будто становится самостоятельным персонажем в тексте: “Смысл есть понимание в ауре тайны. Если не сокрыть — многое исчезнет”. (“Ведь что такое смысл, если не тайна в ауре понимания?”)

  Первую треть романа главный герой активно перемещается:  Лас-Вегас  — Сан-Франциско — пустыня Невада — озеро Тахо — городок Тонопа — штат Юта — Москва — Бишкек — Мургаб — научная станция на Памире — Москва — Иерусалим. В отличие от западных травелогов (та же Токарчук или, например, Зебальд), где перемещение (путешествие с внимательным всматриванием в окружающее и в прошлое) не подразумевает конечной точки, а становится самоцелью, медитацией, тудонгом, в поездках героя “Чертежа Ньютона” всегда присутствует конкретная цель: сначала он едет на семинары по физике высоких энергий в Стэнфорд, затем разыскивает в Неваде и Юте серьезно заболевшую тещу, возвращается в Москву (там жена и работа в институте), отправляется на заброшенную научную станцию на Памире, чтобы собрать данные с приборов, а, вернувшись в Москву, срочно вылетает в Иерусалим на поиски пропавшего отца.

  Отношения отца и сына — сюжетная основа романа.  Абсолютно разные по мировоззрению и стилю жизни, они в то же время очень важны и интересны друг другу: “Нам с ним всегда было интересно вместе, хобби каждого — профессия другого”. Отец (лирик) — гениальный поэт, ведущий богемный образ жизни, сменил профессию геолога на увлечение археологией, перебрался в Израиль и вел там по сути маргинальное существование. Сын — физик буквально, и именно такое прозвище он получает в компании знакомых отца, когда навещает его в Иерусалиме. Впрочем, иногда они вместе путешествуют в довольно экзотических местах — завязка истории происходит на крыше медленного поезда на Цейлоне: “Там, сидя на хребте состава… впервые обсудили рабочую идею, которая будет занимать меня следующие несколько лет. Мы заговорили о Ньютоне, о том, что пришла пора и науке, и религии опомниться и попробовать чему-нибудь научиться друг у друга. Научное отношение Ньютона к теологическим аспектам бытия мы решили считать символом подобного отношения”. В тексте они так и фигурируют как сын и отец, и такая номинация еще больше подчеркивает значимость их, именно родственных отношений, поднимая до уровня высокой абстрактности (может быть, даже библейских мотивов). И поэтому когда в романе у героев все-таки появляются имена: сын — Костик, страница 97, а отец — Виктор Вайс, страница 205(!), то испытываешь почти недоумение от этой запоздалой конкретизирующей названности.

  Приехав в Иерусалим на поиски пропавшего отца, сын поселяется в отцовском жилье — странной башне Пузырьке и разбирает записи отца, его архив, собранные им фотографии города и репродукции (в частности Поленова). Внешняя динамика романа на этом прекращается — из Иерусалима герой больше не уедет (“я никогда не оставлю этот город”). Точнее, внешняя динамика сменяется внутренней: читая записи, сын движется, следует за отцом; ходит по округе его маршрутами. И этот путь, путь отцовских археологических изысканий и поэтических метафор, обретает характеристики “высоты и глубины”. И все последующее (“стабильное”) повествование работает на создание многомерного образа Иерусалима. “Отец рассуждал о топологии Иерусалима как о структуре растения, вьющегося в бездну и ввысь”. Высота и глубина одновременно метафоричны и буквальны: “В Иерусалиме преобладает особенный образ зрения, сосредоточенный на духовных глубинах и высотах”. Глубина — это архитектурная многоуровневость города, который веками нарастал слой за слоем, скрывая под собой историю: “Суть города — в умелом и изощренном сокрытии. Римляне стирали жизнь со склонов Сиона, Мории, но она уходила вглубь. Иерусалим — толща палимпсеста”. И еще: “Отец считал, что именно принцип глубины в творческом усилии лежит в основе устройства Иерусалима”. А высота — это энергетически насыщенное небо, в котором парит дирижабль, где светят луна и солнце и куда направлен взгляд автора (см заднюю сторону замечательной обложки).

  Дирижабль — значимый образ в романе. Во-первых, речь идет о конкретном событии: “Граф Цеппелин” (LZ 127) пролетал над Иерусалимом в апреле 1931 года, фотографии этого момента были в архиве отца и эти документальные кадры использованы для оформления обложки.  Вот как этот образ развивается воображением отца: “дирижабль над Иерусалимом — это белый, как киноэкран, символ сознания, понимающего себя. Ибо что такое сознание, как не свернутый киноэкран, воспринимающий с двух сторон проекции реальности и отражающий в своей кривизне себя самого?”  Воображение сына создает иную, не менее яркую метафору: “Судя по обилию легких газов, Вселенная напоминает здоровенный цеппелин с микроскопической кабинкой из полезных ископаемых и паразитирующей внутри ее горсткой молекулярной жизни”. Отец и сын не соревнуются — восприятие сына как будто обогащается, взращивается образным видением отца. “Вторжение сознающего воображения — вот что видел отец в зависшем над Старым городом дирижабле, который потом, пришвартованный к мачте по ту сторону океана, сгорит в пламени взорвавшегося водорода как знамя ХХ века”. Но здесь Иличевский, конечно, ошибается, потому что над над Иерусалимом зависал “Граф Цеппелин”, а от взорвавшегося водорода в мае 1937 года в Нью-Джерси сгорит другой гигант — “Гинденбург” (LZ 129). (Впрочем, эту фактическую неточность заметить не просто, и лишь неоднократное посещение музея дирижаблей во Фридрихсхафане — Zeppelin Museum — позволило мне обратить на нее внимание.)

  Помимо отношений отца и сына в романе присутствует еще одна важная сюжетообразующая линия — тонкий план, пространство духов и привидений, и взаимодействие героя с ним. Сначала в жарком мареве пустыни в Неваде герою привиделся “гигантский серый кролик”; в гостинице городка Тонопы ему довелось встретиться с привидением — “леди в красном”, а когда он выходит из гостиницы в пустыню, то оказывается окружен “подвижными духами пустыни”. “Калощадка пришла” — обычно этими словами отца обозначает сын подобные явления. И “слоновый кролик”, и “особа в красном”, и еще гораздо более мощный и страшный “зверь” обнаружатся в пространстве, когда герой будет в одиночестве работать на заброшенной научной станции на Памире. На помощь ему — сразиться со “зверем” — приходит Ашур, суфий, духовный воин, выполняющий в горах послушание. Осознавая присутствие духов, герой продолжает сосредоточенно заниматься своей научной работой на станции, которая для местных жителей с годами “превратилась в храм неведомой религии”. Сравнение не случайно — наука и религия опять-таки предстают как однородные проявления высшего порядка. А миссия героя на станции становится успешной лишь благодаря поддержке и усилиям суфия Ашура. Автору важно показать, что, во-первых, герой с рациональным, позитивистским взглядом на мир допускает (и ощущает) присутствие тонкого плана,  измерения духов. А во-вторых, герой находит возможности сотрудничества с духовным воином и в итоге получает уникальный, масштабный материал, позволяющий затем провести исследования и опубликовать их результаты: “Я недавно закончил главный свой труд, который уже вызвал шум в научном мире, ибо столько новых уникальных данных, сколько мне удалось добыть на Памирской станции и главное — суметь их прочесть, никому никогда еще не удавалось”.

  В главе “Великое сокрытие” (а всего в романе 21 глава) герой приходит к выводу, что духи и есть темная материя, которую он ищет и исследует: “духи — вот она, скрытая масса Вселенной. Я искал темную материю, а она, оказалось, ищет меня — потому я и вижу духов, их ошалелые пляски. Памирские духи не хотели подпустить меня к данным, потому что пугались проникновения в тайну своего существования. Сдрейфили и диковатые, наивные духи Невады. Но умудренные иудейские призраки…” Да, с духами Иерусалима не так-то просто. Роман “Чертеж Ньютона” как раз о том, как, опираясь на опыт и вдохновение отца, а также на свои научные знания и талант, герой укрощает умудренных духов Иерусалима. И здесь он следует за подсказкой Ньютона: “Нужной мне осью оказалась смычка, водораздел между научно постижимым и познаваемым только верой. Собственно, Ньютон и был тем, кто провел эту ось через центр своего чертежа Храма”.

  Ньютон становится для героя образцом уникального сочетания научного позитивизма с теологическими представлениями. На обложке книги поверх фотографии с дирижаблем проступает сделанный рукой Ньютона чертеж храма Соломона, который и дал название роману. По мнению Ньютона, в пропорциях храма скрыты тайны мироздания. “Теологические труды сэра Исаака Ньютона” хранятся в библиотеке Иерусалимского университета, куда отец приводит сына, убеждая, что “клинч, в который вошли наука и религия, может разрешиться только синтезом науки о сознании и естествознания, благодаря чему возникнет новая теология и люди станут лучше понимать свое предназначение в качестве помощников Творца”.

  Те, кому доводилось заниматься серьезной научной деятельностью, осознают, что реальные открытия и озарения находятся за пределами рациональных рассуждений, в пространстве мистического и достигаюся развитой интеллектуальной интуицией. В такие моменты наука неизбежно совершает шаг в пространство чудесного. На мой взгляд, Иличевский ведет читателя именно к этой мысли: “метафизика, в сущности, и есть физика: почти все, что нас окружает и изменяет мир, основано на законах той области мироздания, что была открыта лишь благодаря пытливости разума, а не полноты эксперимента. Наука давно и плодотворно не столько заменяет теологию, сколько ее углубляет. Глубинное содержание мира непредсказуемо. Оно выше логики, и от ученого требуется постоянная готовность к открытию в нем связей, несовместимых с привычным мышлением”.

  Идея Храма венчает роман: “Храм” — название последней главы. “Вся жизнь Иудеи вращалась вокруг храма”. Речь идет о восстановлении облика сооружения, возведенного царем Иродом на вершине Храмовой горы. Этот мотив связан в романе не только с Ньютоном, но и с образом русского художника Поленова, которого русские масоны (“Масоны почитали Храм в качестве явленной копии Вселенной”) направляют в Иерусалим, чтобы “создать собственную версию Храма, завершенного Иродом”. (Отчасти получить представление о результатах этой поездки можно было на недавней выставке Поленова в Третьяковской галерее.) “Создатель обозревает храм Вселенной глазами человека, — писал Поленов”. Именно поэтому в архиве отца так много репродукций и записей Поленова. Отец, полагающий, что “с Богом можно говорить только в поэтическом ключе”, воссоздает образ Храма в своем воображении. Однако сын способен пойти дальше, и ключом к их отношениям  (и ко всему роману) становится диалог в конце 12 главы: “Дружочек, а есть ли возможность написать такую программу распознавания, которая бы справилась различением в этих абстрактных полотнах геометрических образов?” Я пожал плечами: “Многое возможно, но зачем?”  Папка возмутился: “Ты остолоп. Если ты когда-нибудь создашь программу, способную определить в этом тумане очертания Храма, я посажу тебя на закорки и прокачу вокруг Иерусалима”. Помня об этом обещании (завещании) отца и продолжая его поиски, сын с помощью большого количества специальных зеркал (“подсолнухов”) и моделирующих матриц создает над горой голографический мираж храма: “Постепенно над Храмовой горой начал мерцать и проявляться все яснее геометрический и затем явственный образ Храма. … Туристы решили, что это световое шоу, призванное развлечь их историческими картинами минувшего. … В глазах моих это было, скорее, видением Исаака Ньютона, полагавшего, что Храм — чертеж мироздания, носитель множества тайн”. Для героя создание этого голографического храма становится “и игрой, и вызовом, и переводом безумной художественной идеи отца в реальность”. Финал романа остается открытым: “Не знаю, видел ли отец Храм”.

  Текст Иличевского обладает очень плотной интеллектуальной насыщенностью. “Чертеж Ньютона” — разговор о главном, о важнейших тайнах Вселенной; о Боге и чуде, о человеке и сознании, о воображении и истории, о многомерности времени и пространства, об этике и поэзии. И это интеллектуальное изобилие несколько затмевает рассказанную историю, придавливает ее, делает малозаметной. Читая книгу, историю отца и сына приходится прямо выкапывать из интеллектуальных и описательных сугробов.

   Еще одна значимая этическая проблема (“определяющий принцип этики”), обозначенная в романе, о которой не могу не упомянуть, — “необходимость принятия в расчет мира других личностей”, а это, по мнению автора, “есть следствие законов природы, а не случайная мутация культуры”. Идея “ежедневного усилия над собой в пользу ближнего” поднимает частную историю отца и сына на уровень высокой человечности, гуманизма.

  И в заключение о перекличке “Чертежа Ньютона” с романом Евгения Чижова “Собиратель рая”. В обоих текстах динамика идейная, мыслительная доминирует над физическими перемещениями героев (хотя герои ездят из Москвы в Штаты); при чтении этих романов возникает ощущение медитативной зыбкости реальности и самого текста. В них созвучно философское осмысление времени, ситуации поиска (один сын ищет пропавшего отца, а другой — пропавшую мать) и удивительно рифмуются образы Виктора Вайса (отца) и Кирилла Короля. Обоим героям свойственны благородство, утонченность, гениальность, надмирность и одновременно маргинальность; обоих окружает компания восторженных почитателей. Но главное, они занимаются одним и тем же: собирают коллекции древностей, отживших вещей. Кирилл становится королем московской барахолки, создает коллекцию вещей различных эпох. А Виктор Вайс наполняет свой дом-Пузырек (и особенно подвал) находками с барахолок Иерусалима и Хайфы, предметами, обнаруженными после шторма на побережье в Яффо: “антикварный сор был ему необходим в качестве “поэтического нектара”. И оба героя ведут поединок со временем. И можно предположить, что Вайсу как раз удается то, к чему так стремился Король — преодолеть время, раствориться в нем. “Время вообще не существует, если в него не всмотреться… время не имеет ничего общего со своим мнимым источником — причинно-следственной связью”. Недаром сын уверен, что отец “исчез во времени, а не в пространстве”. “Мир — это только кем-то рассказанная история”.

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.