Посильное чудо. О книгах Федора Углова «Сердце хирурга» и Александра Стесина «Нью-Йоркский обход»

“Посильное чудо” (о книгах Федора Углова “Сердце хирурга “ и Александра Стесина “Нью-йоркский обход”)

     Такое неожиданное сравнение объясняется всего лишь тем, что книги были куплены на Нонфикшн в один день, и прочитаны соответственно буквально одна за другой. Между их созданием почти полвека, авторы обеих — врачи. Федор Углов — великий хирург 20 века, академик, ученый и новатор, проживший долгую (103 года) и яркую жизнь. Александр Стесин — наш современник, врач-онколог, специалист по радиохирургии, живущий и работающий в США, имеющий 10-летний опыт работы во многих госпиталях Нью-Йорка и в других странах.

     Помню, первый раз столкнулась с документальной врачебной прозой еще в доподростковом возрасте, практически в детстве: в 80-е (мне было лет 11 или 12) у меня в руках оказался журнал “Наука и жизнь”, в котором публиковались главы из книги известного кардиохирурга Николая Амосова (наверное, это были “Мысли и сердце”). Строгое, простое и одновременно эмоционально напряженное описание операций, когда хирург держит в руках человеческое сердце, когда несколько раз за одну операцию решается вопрос жизнь/смерть, впечатлило тогда гораздо больше, нежели любые приключенческие истории. Ежедневная причастность врача к этому ключевому моменту жизнь/смерть — вполне достаточный сюжет для любой врачебной прозы.

      На первый взгляд, обе книги автобиографичны. Начиная свою историю с интригующей главы “Роковой случай”, Углов быстро переходит к хронологическому описанию событий жизни: детство в Сибири, учеба в Иркутске и в Саратове, затем работа в больницах в Кисловке, в Отобае, стажировка в Ленинграде, годы работы в родном Киренске, учеба в аспирантуре в клинике Н.Н.Петрова в Ленинграде и затем там же долгие годы работы. Но с первой страницы ясно, что эта книга не о себе, а о профессии и о пациентах, их болезнях и судьбах. Стесин сразу начинает с историй больных: первые главы его книги названы именами персонажей: “Лопес”, “Эльба”, “Фуэнтес”… Впрочем, автор на первой же странице оговаривает некую условность своей документальности: события реальны, но эти имена вымышлены. Основное сходство книг как раз в вовлеченности авторов-врачей в истории пациентов, в интересе к личности каждого из них, интересе к их судьбам, жизни и смерти; в личной ответственности за свое участие в этих судьбах.

     Но атмосфера текстов, помимо характеров авторов, отражает страны и эпохи, и разнится предельно. Книга Углова сильна жизнеутверждающим пафосом советской общности, осмысленной наполненностью существования, верой в силу научного знания и профессионализма. Текст почти лишен рефлексии и предстает идейным монолитом, нравственные ориентиры четко определены (“Сынок, делай людям добро” мама — один из эпиграфов); смысл существования — в активной деятельности по сохранению жизни человека и облегчению страданий. На страницах книги Стесина можно обнаружить “лоскутное одеяло” Нью-Йорка: Бронкс и Бруклин, Квинс, Вудсайд, Гарлем. Но это еще и лоскуты различных национальных культур: индийской, корейской, пуэрториканской, филиппинской, — и соответственно различных мировоззрений. При вовлеченности в судьбы конкретных пациентов автор сохраняет нейтральную позицию наблюдателя по отношению ко всему этому национальному многообразию, хотя живо всем интересуется.

    Стремление к познанию у героев книг проявляется по-разному. Углов стремится расширить границы возможного в хирургии за счет научного подхода: для подготовки к ответственной операции спешит в библиотеку изучать всю доступную литературу, самостоятельно учит английский, чтобы читать зарубежные статьи, советуется с наставниками и коллегами. Книга полна подробными описаниями сложных операций: резекции легких, желудка, пищевода, операции на сердце, —  терминологии много, но в ней не сложно ориентироваться. А Стесин о своих врачебных действиях пишет мало — он как будто отражается в пациентах и коллегах, в их ответных реакциях на его действия. И его познание (познавание) мира иного плана: при несомненном (но скромно обозначенном в тексте) профессиональном уровне, важнейшим для него становится философское осмысление своей работы. Активное внимание Стесина вырастает из спокойного осознанного наблюдения.  Трудно не заметить, что по ходу повествования Стесин выбирается из жанра “записки врача” в направлении этнографических наблюдений и даже травелога и добирается в итоге до философского эссе, до попытки примирения западной и ведической философии и ключевого вопроса книги: “Во что я верю?”. И тогда становится понятно, что и на Лопеса, и на Фуэнтоса смотрит наблюдатель, прочитавший Канта и Шопенгауэра, Юма и Беркли, Декарта и Ницше, а еще Шри Ауробиндо, Свами Вивекананду и “Бхагават Гиту”. Соответственно, кульминационным моментом в “Нью-йоркском обходе” (глава “Прашант”) становится спор между автором и его коллегой, индийским врачом Прашантом Чандури, знатоком индийской философии, который “продолжает штудировать ведическую литературу, которую сам же провозгласил полной чушью”. Изучая медицину, Прашант “засомневался в истинности ведического учения”, но при этом продолжает “исправно посещать храм Ганеши в Квинсе”. На его вопросы, как же можно продолжать верить в Бога, занимаясь педиатрической онкологией, автор приводит аргумент, что большинство их коллег — верующие различных конфессий, и формулирует свою позицию: “Вера нужна лично мне, чтобы продолжать заниматься своим делом, принимать все как есть”. Делать все возможное, и будь что будет. “Посильное чудо”. И приводит пример безнадежной пациентки, которая после проведенной терапии остается живой неожиданно долго. Здесь же Стесин говорит о том, что “человеком, который выбирает профессию врача, движет — помимо прочего — желание контролировать ситуацию”. Да, ситуацию жизнь/смерть. По его мнению, “никакого контроля нет и быть не может” — только “посильное чудо”. А вот все истории доктора Углова (атеиста, верующего только в научное знание и профессионализм) как раз о том, как увеличить в медицине территорию контроля; нередко он берется оперировать совершенно безнадежных больных (некоторых не готов оперировать даже его учитель профессор Н.Н.Петров), ищет новые способы и методы и хотя не всегда, но часто совершает “посильное чудо”. Кстати, это название хорошо подошло бы его книге, но, очевидно, было абсолютно неприемлемо в советские времена.

     Что удивительно, ближе к финалам своих книг оба врача отправляются в столь любимую мною Индию. Углов в 1960 году едет в Джайпур на Объединенный Всеиндийский конгресс хирургов, а затем проводит в Дели показательную операцию по слипчивому перикарду -оперирует 15-летнего подростка Келаша (очевидно, Кайлаша). До операции успевает побродить по городу, отмечая контрасты Нового и Старого Дели (New Delhi и Old Delhi). Стесин в наши дни едет в Индию, очевидно, на небольшую стажировку и попутешествовать, но описанию этой поездки предпослана глава “Гуру-джи” (Почему же написание не “Гуруджи”?), и это самая смешная часть в этой порой грустной книге. Речь идет о духовном наставнике его коллеги Маниша Шармы — гуру, живущем в Индии. В моем восприятии это, конечно, остранение, это Наташа Ростова в театре, потому что автор описывает исключительно внешние действия Шармы и его гуру с точки зрения западного восприятия и логики, не вникая в суть ведических правил. В таком контексте, например, на шее у гуру оказывается не цветочная гирлянда (мала), а “венок из маргариток”. С таким багажом западных представлений автор и прибывает в Бхарату в надежде получить “озарение, откровение”, которое  “изменило бы миропонимание”, и когда в разговоре про йогу и молитву он упоминает, что “когда человек молится, он о чем-то просит”, то тут же получает в ответ от собеседника-индуса: “Вы рассуждаете очень по-европейски. У нас молитва — это прежде всего медитация. … а медитация — это не просьба и даже не обращение”. А другой индийский собеседник, Сандип, выражает разницу между западным и ведическим взглядами в двух коротких фразах: “А кто сказал, что думать — это хорошо? Думают те, кто не умеет молиться”. Как бы там ни было, автор все-таки осознает “йогический метод” — необходимость “долбить в одну точку” (“не пытаясь максимально варьировать цели и средства”). Чтобы “пробить или хотя бы наметить брешь в непроницаемой завесе иллюзий? Вряд ли. Скорее так: вписаться в эту неопределенность, которая не есть ни реальность, ни вымысел”.

   В связи с обилием специфической лексики в книге Стесина возникает несколько вопросов к редактору Льву Оборину. Во-первых, стоило ли давать сноски к таким давно общепонятным словам, как, например, пранаяма и пуджа? Может, лучше было прокомментировать, что такое трипундра и сатьяграха (Не все читали Ганди.)? Во-вторых, допустим, можно еще обозвать досу блином (да, похожа, но коробит, конечно), но писать “ладони лодочкой” про приветственный жест намасте — вот это совсем грустно. И что это: “мне приводили в порядок доша”? Возьмите любую книгу по аюрведе (а их уже немало) — доши, их три, нормально употребляются во множественном числе. (Более 10 лет периодически перевожу лекции индийских врачей по аюрведе, поэтому столь категорична.) Да, и еще резанула такая фраза: “Она у себя в классе считалась главным  заводилой!” Хочется верить, что “заводила” все еще общего рода, а не мужского.

     В финале своей книги Федор Углов дает наставления другим, а Александр Стесин в своей — задает вопросы самому себе. И в этом тоже разница эпох. Углов дает наказы молодым врачам, переходит в назидательный тон — возможно, на рубеже 70-х на это был читательский запрос (партийный наказ?). У книги Стесина сильный финал; это мудрые размышления: “Во что я хотел бы верить, изо дня в день имея дело с физиологической границей между жизнью и смертью?” И за этими размышлениями чувствуются годы раздумий, осмысление многих философских концепций. В итоге наиболее гармоничной автору представляется позиция Свами Вивекананды: “веданта — это философия любви, ибо любовь есть отречение от своего ограниченного “я” ради “Ты”, стремление к единству с мирозданием”. “Все мы суть одно, такова формула вселенской любви…” Впрочем главная (на мой взгляд) мысль в тексте звучит не голосом автора, а одного из эпизодических персонажей еще в середине книги: “Вера — это умение прощать Аллаху”.

    К врачебной прозе неловко подходить с меркой художественных достоинств — достаточно того, что обе книги написаны искренне, добротно и убедительно. Углов пишет просто и увлекательно, а проза (и чуть-чуть поэзия) Стесина — тихая и чистая. Показательно и то, что Федор Углов был членом Союза писателей России, а Александр Стесин несколько недель назад получил премию НОС. Художественная проза сегодня балансирует на грани документальности, поэтому такие врачебные книги актуальны и востребованы. При хронической недостаче в русской прозе положительных героев, читатель находит образцы правильно прожитой жизни, праведного характера в книгах русских хирургов советского времени — Углова, Амосова. А книга Стесина отвечает другому актуальному читательскому запросу — философский и духовный поиск. Но основное послание этих книг сходно: внимание к человеку, гуманизм, сострадание.

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.