О романе Дмитрия Быкова «Июнь»

цитата: «Ни над чем не надо было дрожать… Тогда ничего на убывало, да и что может убыть? Ничего ведь никуда не девается»

Дмитрий Быков     роман «Июнь»

Внимание, читатели! Будьте бдительны! Вы имеете дело с управляющим текстом, то есть это скорее не вы читаете роман, а он читает вас. Это похоже на психологический тренинг: моделируются определенные ситуации и эмоции, и ваш выбор, вовлекаться в эту игру или нет.

Но по порядку. Первая часть (всего их три — об этом позже) производит впечатление попытки искреннего романа, откровенного текста, чего так нелепо ожидать от Дмирия Быкова. (Что это? И так тоже могу?) Умный, нежный роман о двадцатилетнем студенте довоенного ИФЛИ Мише Гвирцмане, в котором нетрудно разглядеть Давида Самойлова. Герой живет в мире пушкинской гармонии, пишет стихи, влюбляется в девушек, тонко чувствует людей, природу да и все тонкое устройство этого мира. Автор его так и называет «пониматель всего этого тонкого устройства»: «Что устройство есть, он понимал, и оно никогда не казалось ему слишком сложным. … В жизни были нормативы божеские, можно было разобраться, если отмести некоторые преграды в самом себе. Желание казаться хорошим он почти отмел». Герой взрослеет, ищет баланс между внутренним и внешним, своим виденьем мира и реальностью.

В первой части есть и чудные описания природы, и стихи героя, и прекрасная девушка Лия, и какая-то уютная довоенная Москва: каток на Чистых прудах, бублики в чайной, общежитие Метростроя. Напрашивается параллель ИФЛИ —Царскосельский Лицей: студенты собираются и читают стихи, Круглов похож на Дельвига, поточная аудитория похожа на «огромный желтый амфитеатр торжественного античного вида». Но время — осень 1940 года, и судьба выдает Мише одно испытание за другим: исключение из института, «предательство» друзей, тяжелая работа санитаром, чуть не забрали в армию, подозрение на сифилис… И он, преодолевая в себе трусость, слабость, страх, сдает «нормативы божеские», укрепляя свой характер и осознавая законы кармы. Кстати, главный мистик в этой части не он, а Константин Колычев, более взрослый, проницательный и мудрый, хотя серьезно больной человек.

Сюжет формируется в основном любовной интригой — отношениями с двумя девушками. Как хорошо, как эмоционально напряженно написаны эротические сцены! Как много в этой части персонажей! И ведь у каждого, наверное, можно обнаружить прототип (ну, если задаться такой целью). Герой молод, красив, талантлив, его любят родители, девушки, друзья; он страдает, преодолевает трудности и вот становится сильнее, спокойнее, увереннее в себе… Да, он готов к войне.

Безусловно, вся ткань повествования насыщена предвоенным напряжением. Герои говорят и думают о войне, предчувствуют ее, но не могут знать будущего. А знают его автор и читатель! И вот здесь может показаться, что автор с читателем заодно. Ой ли? Конец первой части: счастливая ночь любовников, которые (как им кажется) не могут быть вместе, и Валя говорит Мише: » …но подумай только, как было бы хорошо, если бы ты просто ушел на войну, а я бы тебя просто ждала! … ведь это было бы счастье, да? — Да, — сказал он. — Да, наверное.   И что-то мигнуло в воздухе, он не понял что». Герой не понял, а читатель-то понял: хотите такое счастье — вот прямо сегодня и получите! Все! Дальше не читайте! И останетесь довольны, и поставите 5 баллов этому роману (то есть первой его части).

Но если все-таки решите читать дальше, советую еще раз посмотреть на обложку: 18+ — это про первую часть; «для служебного пользования» — про вторую; «на правах рукописи» — скорее, про третью.

Вторая часть — в иной стилистике — показывает другого героя, но в то же время: Борис Гордон старше Миши (ему 35-37), он тоже тонко чувствующий, более опытный в своей проницательности. Он умен, работает журналистом в престижном издании, а его тонкое виденье позволяет осознавать процессы и тенденции в социуме, в стране. Но в отличие от Миши, он не боец, он давно уже внутренне сдался и сотрудничает с органами, становится осведомителем: «с обычной журналистской мечтой о романе он простился давно…. чтобы его писать, надо на чем-то стоять. А для него самоцелью стала именно подвижность, легкость смены шкуры…). Кстати, «шкуры» прямо в первой главе названы, перечисленны, пронумерованы.

Хотя автор и играет буквами во всякие Шуры-Муры, Муретты-Шуретты, но имя главной героини он даже не маскирует: Аля (Ариадна Сергеевна) — искренняя, радостная, отзывчивая, наивная «русская иностранка», вернувшаяся из Парижа. И конечно, следует еще одна пронзительная история любви. Неожиданная характеристика Алиной матери: «женщина умная и притом истерическая, помешанная на собственной силе», — в первый момент задела, но потом показалась справедивой. Впрочем, Марина Ивановна Цветаева не названа, поэтому автор в любой момент волен справедливо заявить, что и не было у него в романе никакой Марины Цветаевой; мало ли , кого он там выдумал…

Борис тоже проходит череду жизненных испытаний, но в отличие от Миши, он стремится «быть хорошим» — помочь всем: и жене, и Але, и ее родителям, и брату, и еще стране (то есть органам). И это его опустошает, с него спадают маски, «шкуры», и проявляется безымянная глубинная природная (почти животная) сущность. Можно, наверное, сказать, что оба герои-перевертыши. «Неприятный человек» Миша от грубых, животных проявлений любви, от «осквернения» движется к чувствам глубоким и возвышенным и «поднимает» с собой Валю. А Гордон — наоборот от «небес» с Алей через опустошение и отказ чувствовать себя виноватым приходит к половому акту с «новой, свежей девочкой», выслеженной им в Парке культуры «грудастой Брунхильдой». И вот после третьего соития он чувствует себя победителем и в 4 часа утра открывает окно и, обращаясь к небу (читай: судьбе, Богу), вопрошает: «Что можешь ты сделать со мной?!» — » И что-то мигнуло в воздухе, но он не понял — что; словно взорвалось где-то, но не рядом, а километров за семьсот». Теперь вопрос: в какой позиции находятся автор и читатель, знающие, что это было утро 22 июня?

Роман можно было бы назвать «Мир и война, которая начнется сегодня» или еще лучше «Возмездие» (ах, уже занято, ну тогда хоть эпиграф оттуда возьмем).

Во второй части много серьезных мыслей и разговоров о политике. О этом ничего не могу сказать, не компетентна. Но вот тема русско-немецких отношений не могла оставить меня равнодушной, ибо так получилось, что читаю я этот роман в Германии и о том, что «союз русских с немцами был предопределен» размышляю и медитирую вот уже несколько лет, правда в скромных масштабах отдельно взятой семьи. Цитата: «… русские …. это те же немцы, только без немецкой аккуратности. Народ-предатель. Никакой внутренней основы. Он предает всех…. Они уже решили с ними слиться. Они всегда хотели стать ими, при Петре и Бироне им это почти удалось. Я ненавижу этот союз!» (слова Гордона) Разумеется, я разозлилась. Типа знать я вас больше не хочу, книжек ваших читать не стану… И вдруг осознала: фу… управляющий текст… развели на эмоцию…

Отступать некуда: стала читать третью часть.

Нельзя не обратить внимание на сходные начальные фразы всех трех частей — они все о свободном времени. У Миши после исключения из института «появилось много свободного времени»; «А вот Борису Гордону свободного времени почти не выпадало…»; «А вот у Игнатия Крастышевского все время было свободным, а между тем времени не было совсем». (получается время — ключевой ориентир) «все время было свободным» — это очень сильная характеристика. Вы много встречали людей, у которых все время свободное? Сейчас так много занятых, миллионы просто таких занятых, что им времени не хватает, не хватает, мало, мало… О, высокое искусство жизни, чтобы «все время стало свободным! (я не о лентяях, конечно) Таких высоко осознанных, свободных людей единицы, и это непросто выдающиеся, это талантливые, подчас гениальные люди.

Именно такой образ и создает автор в третьей части романа. Игнатий (ровесник Бориса) «умел воздействовать на людей посредством слов», он обладал даром «сверхписательства». И тут, прямо скажем, пахнуло елизаровским «Библиотекарем». Какой же истинный филолог (особенно страдающий клаустрофобией) не зачитывался сборниками заговоров, не доставал каверзными вопросами старушек в фольклорных экспедициях, не приставал к коллегам с навязчивыми просьбами объяснить перлокутивные функции речевых актов? А уж когда Остин открыл перформативы… А методики NLP… Да, верю. Тема, достойная высокого безумия. Игнатий овладевает «главной тайной языка», изучая общие законы словесности. Здесь много остроумных и одновременно нелепых рассуждений о жанре плутовского романа, о том, что «Пушкин был нашим Гамлетом. Лермонтов — нашим Фаустом», а «Улисс» Джойса — это смесь «Одиссея» с «Фаустом». Но основная цель героя — «написать сочинение, которое прочли бы все, а по-настоящему понял один». Опираясь на постулаты формальной школы и исследования Тынянова, Крастышевский приходит к выводу, что воздействие на читателя оказывает не содержание текста и не его жанр, а конструкция, соразмерность его структуры. И он находит идеальную пропорцию и формулирует правила управляющего текста (УТ): 1. автоописание запускает механизм;

    2. четырехчастная структура: вторая часть содержит половину первой, третья — треть второй, четвертая вчетверо меньше и содержит главный посыл (приказ).

По такой схеме Крастышевский, работающий редактором, создает пятистраничные доклады, которые попадают на стол главе государства.

Внимание! А теперь давайте посмотрим на структуру романа, который читаем: первая часть — почти 300 страниц, вторая — 150 (то есть половина первой), третья — примерно 50 (то есть треть второй) и эпилог — 5 страниц, чуть меньше, чем четверть четвертой. Соблюдены оба условия: присутствует автоописание и идеально выстроена соразмерность частей. Желающие могут искать главный посыл текста в эпилоге!

Это самый амбициозный художественный текст, который мне доводилось читать! Это роман-вызов, роман-претензия на власть… И не страшно было такое публиковать? — Не успела подумать и вспомнила, как на презентации романа на НОНФИКШН на мой невинный вопрос «Почему такое странное оформление?» получила ответ, что, мол, страшно было это публиковать, поэтому вот — » на правах рукописи».

Еще о структуре: все три истории разворачиваются параллельно и потом сходятся в одну временную точку — 4 утра 22 июня 1941 года. Роман закончен, теперь эпилог (спустя, полагаю, пару часов): «Ранним утром в воскресенье Леня с женой и дочкой отправился в лес». Время в этом романе выверено не просто по календарю, по часам!

Неприметный (якобы второстепенный) шофер Леня, на мой взгляд, главный герой этого романа. Его автор не меряет категорией «свободного времени»; он как бы вне времени. Он присутствует во всех трех частях (да, он вообще просто присутствует); его ангельскую, особую природу осознают проницательные Миша, Борис и особенно Игнатий. Мише он, как ангел-хранитель говорит утешительное слово и именно так говорит, как хотелось Мише: «И почему-то Миша поверил, что все образуется». Леня — единственный, кто может пожалеть Бориса и сказать ему слова поддержки. Леня «всегда чистый, ясный, доброжелательный». «Крастышевский ненавидел доброжелательных людей, но об этого разбивалась любая ненависть», «Как ни странно, Леня утешил его». Именно в этом суть характера Лени: он может утешить любого, в его присутствии исчезает ненависть. «От Лени исходил покой, все у него было благополучно». Крастышевский воспринимает Леню как медиатора, посредника между творцом и людьми. Этот образ оправдывает весь роман. Именно этому герою автор доверяет главную идею (ищите в эпилоге).

Две полюбившиеся цитаты:

«Мы все умрем, но лучше не торопиться».

«А хорошо бы пожить неучтенным, чтобы никто не учитывал тебя».

P.S. Знаете, мне стало обидно за всех героев этого романа. Такое впечатление, что автор заключил персонажей (живых талантливых хороших людей) в жесткую искусственную конструкцию романа, как в тюрьму. Не уважает их и заставляет на себя работать. Что может сказать на это читатель? Выпустите их, пожалуйста!

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.