“Значительное чуждо суетливости” (о сборнике Евгения Водолазкина “Идти бестрепетно”)

“Идти бестрепетно” — сборник хорошо структурированный (разделен на 4 тематических раздела) и одновременно разноплановый; эссе и рассказы, воспоминания о детстве и юности, путевые заметки (о Японии и не только), рассуждения о литературе, отзыв на фильм, зарисовки Петербурга, тексты, написанные, наверное, к юбилеям, и в заключение — небольшая повесть.

“Идти бестрепетно” — название одного из рассказов, а также фраза второстепенного персонажа романа “Авиатор”. Бестрепетно — читается как — бесстрашно, не сомневаясь. Но отчего же подзаголовок “между литературой и жизнью”?  (Поди еще вообрази такое пространство!) Как раз и в жизни, и в литературе.

Эта книга, как впрочем, и вся проза Евгения Водолазкина, обладает особым, неспешным внутренним ритмом, точно выверенной интонацией, уважением ко всему изображаемому.  Медитативным настроением текста автор дарит читателям не просто спокойствие, а умиротворенность и даже смирение.

Я люблю перечитывать. Поэтому приятно видеть в сборнике рассказы не только новые, но и уже известные, знакомые по книге “Совсем другое время”. Тема времени и вневременности (так мною любимая) по прежнему одна главных: “Время и смерть мне кажутся исходными пунктами для понимания смысла жизни” (эссе “Вопросы на ответы”). Противопоставляя время и вневременность, Водолазкин соотносит соответственно жизнь и ее отсутствие. “Вневременность — райское качество… Время — синоним конечности, потому что бесконечное не подлежит счету” (рассказ “Совсем другое время”).

Не менее значимая тема — счастье — связана с темой времени — рассказ “Настоящее время счастья”. По Водолазкину, “счастье — явление внутреннее” и связано оно с “покоем и радостью”. Верным и грустным видится наблюдение, что обычно мы распознаем счастье, обернувшись в прошлое: “Взрослея, я понял, что счастье — это, по преимуществу, то, что было — и вспоминается. Это открытие заставило меня смотреть на моменты, способные стать счастьем, как бы из будущего…” И смысл заглавия и пафос рассказа, на мой взгляд, в том, чтобы осознавать, улавливать моменты счастья в настоящем.

В воспоминаниях и рассказах — череда образов близких людей, друзей, многолетнего наставника академика Д.С.Лихачева, художника Михаила Шемякина, писателя Владимира Шарова, митрополита Антония Сурожского и еще многих. Ситуации, в которых они показаны, иногда кратки, буквально эпизодичны, но образы возникают яркие и живые.

Особо порадовали (и повеселили) рассказы, действие которых полностью или отчасти происходит в Германии: “Моя футбольная биография”, “Русский акцент” и особенно “Служба попутчика”, в котором вместе в одном автомобиле едут из Берлина в Мюнхен три совершенно незнакомых человека: восточный немец Курт, западная немка Хайди и русский профессор — разговор между ними, точно проявляющий особенности трех различных мировоззрений, одновременно смешной, реалистичный и не то чтобы поучительный, а скорее, подсказывающий, как можно реагировать на некоторые ситуации немецкой действительности.

И безусловно, наиболее интересны (мне) два программных, по сути, эссе, в которых автор приоткрывает дверь в свою писательскую мастерскую: “Вопросы на ответы” и “Поющий в степи”. Вот он обозначает ключевые замыслы своих романов: “Авиатор” — это роман о потерях, о том, что нет замены ушедшим… А еще — о вине и покаянии”; “Приступая к роману “Лавр”, я хотел рассказать о человеке, способном на жертву. … ежедневную, ежечасную жизнь-жертву”, “В “Лавре” меня интересовала не история, а, выражаясь по-лермонтовски, “история души”, “попытка … показать, что все достигается работой духа”.

Здесь же Евгений Водолазкин формулирует писательские задачи: “вывести аморфное знание из области мысли в область речи”, “конвертировать бытие в слово” и совершенно в блоковском духе — “ловить музыку сфер и переводить ее в ноты”. Говорит о целях и задачах литературы в целом: “Цель литературы — выражать невыраженное. Литература не обязана никуда вести. Не обязана проповедовать… Писатель… дает пищу уму читателя. Литература не обязана давать ответы: порой гораздо важнее правильно поставить вопрос”. За этими высказываниями, безусловно, угадываются усвоенная и как бы перепрожитая традиция века 19-го, голоса Жуковского, Лермонтова,  Блока. “…литература — это последовательное проникновение в сферу невыразимого, отвоевывание у нее новых пространств”. Четко разделены и определены интересы читателя, писателя и ученого: “Как читателя меня интересует то новое, что удалось выразить. Как исследователя — те инструменты, при помощи которых удалось выразить новое. Как писателя — то, что все еще остается невыраженным”.

В своих книгах Евгений Водолазкин всегда оставляет пространство для чуда. Для меня таким чудом и радостью узнавания знакомого стало обнаружение четко сформулированной мысли, с которой живу уже полжизни: “Главное из ограничений (филолога) — это необходимость познания мира в рационалистическом русле, в то время как с течением жизни все больше ощущаешь, что рациональное объясняет не весь мир, а только какую-то его часть. Именно ощущаешь, а не понимаешь, и это ощущение рождается приобретенным опытом”.

Чего мне не хватило в этой книге? — Даты создания под каждым текстом.

Это добавило бы дисциплины восприятия. Понятно, что, например, “Вопросы на ответы” написаны совсем недавно, после выхода романа “Брисбен”, а “Совсем другое время” (давшее название давнишнему сборнику) значительно раньше. А вот когда (и по какому поводу) был написан текст про Солженицына? Честно скажем, автор (и редактор, пожалуй) позволяют читателю пребывать в “райской вневременности”.

Признаюсь, я намеревалась прочесть книгу быстро, но не стала: это было бы так же нелепо, как танцевать быстрый танец под медленную музыку. Внутренняя мелодия текста задает определенный ритм, и ему либо следуешь (как уверенному партнеру в танце), либо неизбежно нарушаешь гармонию. Впрочем, индивидуальное восприятие как раз предельно субъективно и, возможно, вы изберете иной темп прочтения. “Любая книга только наполовину создается автором — вторая половина создается читателем, его восприятием”, — не устает повторять Евгений Германович. У меня после прочтения осталось впечатление не только общения с умнейшим человеком, давшим уму пищу для размышлений, но и впечатление как будто совместной молитвы с духовно сильной личностью, ощущение полученной нравственной поддержки. 

Опубликовано Татьяна Веретенова

Филолог, литературный критик.